Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

дрались?! За болотный, плохо ухоженный, голодный пятачок земли… Что-то глубинное, грозное поднималось, оживая в Варваре в этой детской схватке. То несказанное, что потом учёные сухо назовут генами, а зрелая, состоявшаяся Варвара поймет, что это веками отложившаяся в тайных глубинах её и той Раскулачихи сущности, вечность. Все события, пути и противостояния за то, чтобы жить на земле народом, нацией и сутью… Не будь этих драк, этой мести русичей-русопятов столько за Отечественную, за отцов своих, но и крымский смерч, кровавый вековой татарский полон и не только татарский – все то, что, сплавившись в веках незримой силой, неосознанно подымалось в душах и телесах в судьбоносные часы жизни…

На пути Варвары у самого татарника неожиданно встал Жанат. Пока она управлялась с его неловкой статью, краем глаза увидела, что Алевтина Колбасеева по прозвищу Колбаса уже явно перестаравшаяся с Алмазом уже и потому, что была на голову выше него, схватила большой кол, чтобы замахнуться над лежащим на земле вражонком. Варвара различила только корявый сук на боку кола и без всякого соображения закричала и, ухватив Алмаза за ноги, быстро скинула его в мусорную яму, привалив срубленной полуссохнейся березой.

– А где он? – разинула рот Алевтина, наконец поднявшая кол.

Варвара молча указала ей на Жаната, бегущего в лесок. Алевтина заорала благим гласом и кинулась вслед за татарином…

Вернулась к мусорной яме Варвара в сумерках. Алмаза под березою не было. Он подошел со стороны аула к татарнику.

– Ты зачем меня спасала?.. – Алмаз был грязен, плечо его телогрейки продралось, и скатанная вата торчала из дыры. На лице под бровью чернел кровоподтёк…

– Захотела… И спасала! Тебе-то что…

– Я женюсь на тебе!.. Пойдешь за меня?

– Ага, счас! Разбежалась! – Варвара вспыхнула и убежала с болота.

Алмаз в школу не вернулся. Ольга Федоровна напрасно ходила в аул и читала лекции о необходимости образования в нынешней жизни. Гуля, бабка Алмаза, стыла в пренебрежительной усмешке, а Амина только вздыхала.

Сама Амина входила в земную пору. Она пополнела, лицо её словно заплывало временем, и живые каменья её черных глаз уже угасали. Вечерами она ещё долго смотрела на русское поселение, особо в часы возвращения Василия с работы. Встав под боярышник у своей сакли, Амина жадно оглядывала болота в ожидании, когда появится тяжелеющая со временем фигура возлюбленного. Василий и в тот не раз пристально оглядывался на аул…

Евдокия как-то заметила ему:

– Чё пялишься? Убьют девку… Ни за что…

– А тебе надобно, чтоб за что?!

Евдокия обернулась на мужа и глянула на него долгим, испытующим взглядом…

Зимой болота приутихли. Кочкара, прикрытая снегами, как бы шла волнами и пятнилась мышиными следами и вороньими петлями. Дымы подымались по обеим сторонам болот, холмик татарника стоял, как сдобный кулич, чуть оплывая под солнцем и как бы покрываясь глазурью в сумерках. Вокруг него давно не было следов. Оба чужеродных стана замкнулись в своих жизнях и быту.

С утра Домна растапливала печи и жарила картошку на громадной чугунной сковороде. Картошка со стола семейства Савиновых не выводилась, как и щи… Потом Домна садилась прясть шерсть и крутила веретешкою до сумерек. Либо вязала рукавички с носками… Шарфы она не понимала. Один раз связала себе большую шаль с собачьим пухом и повязывала её на пояснице. Пока Евдокия готовила обед либо стирала, она всё рассказывала Евдокии о своих скитаниях, особо об обрядцах, к которым питала пристрастие, смешанное с горечью обиды и зависти…

– Нет, – иной раз говорила она, – батюшка Никодим их бы не одобрил. Нет. Гордые уж больно! Не приведи Господь, до чего их гордыня жрёт. Пройдет мимо, что тебе барин… А кони у их сытые, гладкие. Чё ж говорить – умеют скот-то держать! Не наш мужик русской…

– А они что ж, не русские, что ль? – спрашивала Евдокия.

– Они уж больно русские. Мочи нету, какие русские! Аж глаза ломит, каки русаки…

Потом приходила ребятня из школы. Их шумно кормили, проверяли дневники, трещали затылки, и дети исчезали втихую из хаты на самодельных санках, а Домна, навздев на себя штанов, нахлобучив овечий полушубок, шла за водою на колодец, что за Раскулачихой на болоте. Его копали мужики с Чуманки. У колодца бабы обсуждали жись, и им Домна рассказывала об обрядцах, какие они раскормленные да сытые:

– Яйца у их куры несут – сплошь двухжелтковые. Это им святой их посылат. Как его?! Запамятовала имечко! Лик-то его я видала! Страшен до чего… Прям сердце обмирает! – сообщала она разевавшим рот бабам.

Вечерами Евдокия затевала стряпню, сыпала мелкую картошку в духовку. Её ели с соленой килькой и пили чай с начинёнными брусникой булочками. Василий за чаем часто засыпал, убаюканный теплом и щебетом детей, которые делали уроки, ссорились и громко заучивали стихи. Своё домашнее задание. Евдокия аккуратно укладывала его на кровать, подложив под бок младшенького, давно сладко посапывающего Вовку.

Василий не знал слова «счастье». Оно как-то нечасто произносилось в крестьянском быту. И страстную его любовь с алтайкой он бы не назвал счастьем. Но когда он в натопленной дрёме засыпал под щебет детей, он осознанно чуял землю под ногами и бессознательно понимал, что живёт правильно. Как положено Дуниным Богом. И это давало ему неиссякаемую силу для жизни. А она была ему нужна. Хлеб для семьи был тяжел, и плечи его болели от тяжести кулей. И строить дом – труд немалый.

Варвара доставляла Евдокии больше всех волнение. Отчаянная росла – жиган в юбке. То дралась с татарами, а то вдруг задружила с сынком Ахмета, Алмазом, племянником Мехмета. Не дай бог ещё сунется в это змеиное гнездо. Домна права – за ней глаз да глаз нужен. И то, на той неделе Евдокия увидела на озерке болота двоих ребятишек распластанными на льду.

– Это Варька с Алмазом, – мстительно донесла Любовь. – Они час уж под лед смотрят… Изучают. Жених с невестой.

Евдокия как есть в одних опорах, накинув на плечи суконную шаль Домны, кинулась на болота. Алмаз слинял сразу, как увидел мчавшуюся с поленом мать Варвары.

– Что вы тута творите?! – закричала Евдокия, едва не замахнувшись на дочь поленом.

– Мам, мы рыбки смотрели.

Варвара поднялась. Евдокия, отряхивая дочь, завязала ей на шее шапку.

– Марш домой.

Потом, оглянувшись, сама присела на корточки и глянула в прочищенный детьми кусочек льда, как в окошечко. Солнце было яркое и хорошо осветило подводную жизнь. Евдокия увидела мелкую плавающую рыбешку и земные живые водоросли с яркою листвою. Всё это тихое, ясное нежно светилось под