Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

жалела обоих. Василий – мужик, увлёкся, после военных вшей, окопной грязи… Она как-то странно понимала его. И жаль было девочку. Евдокия боялась, что татары убьют Амину. Иной раз Евдокия думала, что поступила тогда правильно: заревнуй она тогда, как дуры-бабы, вмешайся, так только бы распалила огонь их страсти. Нечистый, он, известно, блуд любит. А в скандалах его сила. Так тятенька-покойник всегда говорил.

Домна уходила по лесочку к Ангаре. Шла споро, радостно, не оглядываясь. Пахло лесом, молодой зеленью, её нежным клеем. Ушла налегке, как положено, без куска хлеба с салом. Дуня было тайно подложила ей в котомку сверток, но Домна так же тайно вынула его. Сказано в святом законе – в палом ничего не берите с собою. Всё Господь подаст!

В воскресное утро Василий пошел с ведрами на ручей за водою для полива огородины. Дождей больших ещё не было, и бочки пустовали. Остановился у татарника. Растение разрослось, пошло вширь и в хрящ. Колючки на его узких, беловато-зеленых боках стали толстыми, а на концах острыми. Теперь на него не наступишь босиком. Издали Василий увидел, как из аула два милиционера вели Мехмета в наручниках. Поравнявшись с Василием, Мехмет привычно и злобно усмехнулся. Василий с рождением детей и заботами о семье начал было забывать о своем долге перед Таганком, и эта усмешка прошлась лезвием по его сердцу. Чуть было не шибанул татарина ведром…

В поселке ходили слухи о зарезанной в лесочке жилкинской бабе, продавщице с мельницы. Подозревали братьев-татар…

Вскоре поползли слухи о том, что Мехмета расстреляли. Старуха Гуля выла по болотам, как волк под зимней луною, и кляла Сибирь и русских…

А через год утонул Ахмет на Ангаре.

– Господь управил! – вздохнула Евдокия и вразумляюще взглянула на мужа. – А ты не веришь, что Господь есть!

Василий не обрадовался гибели врагов. Досада, что не он отомстил, все же саднила душу. Но заботы о семье подступали к горлу. Деньги, что пришли из деревни, истаяли на роды, болезни детей и утекли, как вода сквозь пальцы. А дом надо было строить. Уже теснились они в хибарке своей. Вовочка, последыш его, рос тихим, задумчивым и самым любимым. А вот Варька-варежка, как её звали в семье, была отчаянной, громкой, летящей, как стрела, исчезая из дому, доставляла матери много хлопот, и Васильку приходилось часто разыскивать сестру…

Евдокия вечерами смотрела на спящих детей, на задремавшего от усталости мужа и думала: за что Господь послал ей столько радости в жизни. Ить и рожала легко, и дети здоровые, и муж рядом. А сколь вдов после войны маются! Сколь в девках без женихов осталися! А ей вот счастье… Матерь Божия послала…

* * *

Однако зима была тяжелой. Как не топи хибарку, а пол всё одно ледяной. Дрова приходилось беречь. Доставались они трудно и дорого. Правда, Василий перекупил у старого хохла в Раскулачихе телегу сосняка. Но сосна тепла давала мало, а стоила ему отпуска, в который он почти не ходил. Только деньги отпускные получал и шел работать.

Весною пришла весточка из Чуманки. Полина Брагина, приехав в Иркутск на разведку, прикупила себе хатку у болота. Она и велела Василию съездить на родину, якобы с матерью проститься, мол, занедужила к смерти… Решить, что с усадьбою делать… Домов много! Может, продать какой?!

Полина и рассказала, что Антонина, мать Евдокии, едва ходит, а брат Алексей партиец большой стал. С портфелем приезжал в Чуманку, котомки не носит. На народ смотрит сквозь очки. Важный гусь…

Евдокия слушала в слезах.

В марте умер Сталин. Раскулачиха замерла от ужаса. Эта весть была страшнее объявления войны. Как жить без Сталина?! А на другой год, к лету, Василий все же надыбал себе поездку в Чуманку. На время подешевели билеты на поезда. Добирался, считай, неделю. Сидел на хлебе с кипятком, что носили проводницы.

А в Чуманку добрался попуткою ранним утром. Стал на берегу у тихой речки, в которой купал своих лошадей в детстве и возил в бочках на кузню воду. Утренний туман плыл по реке, как флотилия. На обвалистом берегу отсырела крашенная синей краской лавочка, на которой кто-то оставил венок из незабудок… И эта низкая лавочка, и девичий венок, и темное течение узкой речушки, которая после грозной Ангары показалось ему такой убогонькой, но такой родной. И все это резануло его сердце. Он вспомнил, как летел на своем пегом Горбунке, как он его называл, и, влетев в реку, кидался в её ласковые воды.

Чуманка уже поднялась, но ещё не вылезала на улицу, не шла за водою, не выгоняла на выпас скот. И он пошел посреди наезженной дороги, прямиком. Мать со двора тревожно спросила: – Кто-й ть?

Но, не дождавшись ответа, словно узнав сына сквозь калитку, откинула щеколду и кинулась ему на грудь. Введя Василия в дом, она долго всматривалась в его лицо.

Сама Устинья словно бы закаменела во времени. С лицом, заветренным, как морская скала, с выпирающими от худобы скулами на крупно вырубленном лице, на котором ярко зияют её каменья глаз. Она погладила шершавой ладонью его лицо.

– Постарел, – сказала она своим гарчавым голосом.

Родители с детства не баловали детей своей ласкою и никогда не целовали никого. И Василий, не помнящий ласки матери, смутился.

Накормив сына, она выслушала его приукрашенную историю семейного счастья. Устинья вздохнула. Она хорошо поняла нужду сына. Прожить без хозяйства с оравою деток – несладко.

– Изводят наш корень, – вздохнула она. – На нет русского мужика выводят. Война сколь мужиков побила… Лагеря… Везде бабы ноне… У нас три дома, и в каждом по бабе. Кому хозяйство передавать… Езжай домой, Василь!

Василий промолчал.

– Матрона-то вот вернулась! – обыденно сообщила Устинья последнюю новость. – В своём флигельке живет. Калечка тоже, хромает… С палочкой ходит. Всё молится. Народ к ней лечиться ходит. Не в райцентр же ехать! Больницу строят… Да когда построят. Больше воруют, чем строят.

Василий смотрел в окно и молчал.

– А в твоём доме богоданная твоя. – Устинья внимательно поглядела на сына. – Ползает. За ею каланча наша ходит… Катька… Она Зойку ро́стит и за алтайкою… ужо.

Василий почти засыпал под монотонное течение новостей, исходящее из уст матери.

– А Надейка по рукам пошла… Бесстыжая… Ослушалась матерь… отца… Позору от нее. О, Господи! Один позорище… В харчевне, в райцентре, служит… Подавальщицей. Пьет да по мужикам таскается.

– Не надо было насильно замуж выдавать, – уже в полусне пробормотал Василий.

– Ты своей волей женился на алтайке… и что… Вон