Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– Сталину надо писать! Сталину. Он ведь ничего не знает, что они творят. Вон ты чего навоевал. – Он указал на ордена Василия. – И что ж, по шеяке… За кровь-то. Нет, тут без Сталина не обойдесся! А у меня какого кузнеца забрали?

Домой за полночь бригадира не отпустили: на болотах опасно. Особо ночами! К тому же ныне первое марта. Ночью по радио объявят о снижении цен на товары. Пришел конюх – сосед с улицы, Василий Домашенко. Он держал магазинского мерина дома и сам кормил за хороший оклад и его очень волновали цены на овес. Пришла Полина, живущая снизу у самых болот. Она который год не может справить себе пальто и пришла послушать, не подешевеет ли материя. Пришли соседи, прибывшие с Алтая.

Евдокия расстелила на полу две телогрейки, и народ, как всегда, играл в карты, прихлебывая из алюминиевой кружки по кругу крепко заваренный чай. В три ночи репродуктор заговорил.

– Добро снизили, добро! – сказал бригадир, прослушав длинный список товаров. – Сталину надо писать! Вот! Вишь, как он о народе заботится.

Бригадир тут же прилёг на телогрейки на полу коротать остаток ночи. А Василий, лежа рядом со спящей Евдокией, думал о том, как теперь жить. В низенькой хатке сопели трое деток, а Дуня носила четвёртого. Работы нету, да ещё и посадят… Он раскидывал умом и туда, и сюда… Сердце болело, ремесло бросать было жалко до слез… Но кузнецы вокруг больше никому не были нужны. Засыпая, он подумал, что успеть бы Мехмета прикончить. Допрежь тюрьмы… Всё одно посадят…

Утром Дуняша побежала в магазин. Ей повезло! Макароны ещё не расхватали, и ей достались и вермишелька, и селедка, и ливер. Наклала на спину в котомку. Ещё и в руках муки приперла. Счастливой себя чуяла до небес. Муж рядом, дети здоровы. В подполе ещё картошка есть. До урожая может не хватить, но там и огородина подопрёт. Коза вторая раздоилась. Домна тут же на молочке затируху заварила.

– Как там народ-то? – спросила она, вытирая носы у ребятишек.

– Ой, с кулями бегут… Весь посёлок высыпал к магазинам!

К обеду наварили щей…

Евдокия видела, что Домна всё задумывается… Всё смотрит вдаль… Скоро запросится в дорогу!

– Ты хоть с посадкой мне опять помоги, – просила её Дуня. – Дитя опять на подходе…

– Вы их кажен год клепаете… Чё ж теперь – мне из дому не выходить?!

– Да кабы из дому, – вздыхала Дуня.

В тоске по скитаниям Домна шастала по посёлку. Нашла на помойке ткацкий станок, отремонтировала его, подладила и за милую душу ткала из старых тряпок половички. С теткой Евдокии жилось легче. Домна имела привычку тащить все в дом и однажды, уже к маю, приперла на горбу с боковской помойки громадный сундук. Застелив его своими половичками, она на нем и отдыхала. Рассказав о том, какой гладкий скот, не в пример нашим, у обрядцев, старуха сладко выводила сонные рулады…

Василий мыкался по посёлку в поисках работы. Нигде не брали раскулаченных. Помог тот же бригадир. Устроил его грузчиком на железную дорогу. Платили исправно, и отпуск был, и болезни оплачивали. Ишачил, конечно, до поту. Дак что ж, в войну тяжельче было. Дуне тоже не сладко с малыми детками. Евдокию Василий жалел. Иного ничего не желал, кроме своей семьи. За такое счастье можно было и потрудиться. А самое главное, в сшитых Домною шароварах, в их широченных хохлацких гачах Василий тащил домой ребятишкам и рыбу, и тушенку, и конфеты. Товару приходило много, брали мужики все, но помаленьку. Так что в усушке-утруске пропажу не замечали. А к столу семейному – прибавка… Особо сладости ребятишкам… Домна до конфет была такая же охотница, как и детки. Евдокия, правда, смущалась, но Домна, помогая деткам истребить очередной кулёк, прихлебывая травным настоем, успокаивала ее:

– Государство не лопнет. Чиновники хуже воруют. Он ведь, чинуша, как продавец, не украдет – не уснёт.

– Что ещё и твои обрядцы воруют.

– Ешо как! Они же нас за людёв не считают. Мы им хуже басурманов.

– Почто так? Мы ведь православны?!

– А мы предатели… Да… У их вера русская, а у нас жидовская!

«Обрядцев» Домна вспоминала чаще всех.

– Тятенька твой, покойничек, их сильно не любил. Гордыня, говорил, их вера! Нет, ничего не скажут – напоют, накормят, а чтоб за стол вместе сесть… Боже упаси! Гребають. Да-а! Заразные мы… Как бы… Иной раз она вспоминала одиноких и бедных стариков, больше старух, что пускали её на ночевку, удивляясь их терпению и скромности… Во всех её воспоминаниях чувствовалась тоска по дорогам и новизне жизни…

В конце весны Домне стало невмоготу. Евдокия, понимая, что говорит впустую, все же пыталась её остановить:

– Поживи ещё. Младенчика дождись… Огород отсадим. Утя там с мамою. Поди, не бросят могилку-то!

– Бросить-то не бросят, но и не обвоют. Уж так поплакать, как я, не сумеют. Я уж как завою, так завою. И то скажу тебе – сколь я проповедей в дорогах-то переслушала. О боже ж ты мой! А так, как батюшка наш, царствие ему небесное, покойничек Никодим, никто не говорил. Как об ём не повыть?!

– Ему молитва нужна! А не вой твой. Церковь-то, она и здесь есть!

– Я сколь церквей обойду! И в каждой помолюся и подам. А тут я и выбраться-то в церкву не могу. От детей твоих. Нет уж! Пойду повою. Поди, батюшка наш соскучился там без меня.

В мае, как раз на Иова да на Царя-покойничка, Дуня разродилась мальчиком, а Домна отсадила картошку и управилась с огородом.

Провожала её до татарника Евдокия с младенчиком на руках. Мал-мала держались за юбку. Домна шла со своим посошком из осинки, гладким, темным, который прятала от глаз, чтобы не сожгли его, не переломали. У татарника остановились. Домна перецеловала, перекрестила деток, Евдокия поклонилась и перекрестила тётку. Потом долго глядела ей во след.

Из аула показалась Амина, гнавшая козу на выпас. Татарка остановилась подле Евдокии. Они молча глядели друг на друга. Татарка, которую уже выдали замуж, изменилась. Из звенящей девочки она превратилась в красивую, недавно родившую женщину, со смуглым лицом и яркими ореховыми глазами. Монисто татарки было широкое, богатое. Косичек уже не было, а коса была тугая, блестящая.

Амина сорвала между кочек первую незабудку и с поклоном подала её Евдокии, которая тут же расцеловала молодую татарку.

Прошла та пора, когда Евдокия ревновала юную татарку-девочку к мужу. Даже не ревновала, а больше