Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– Бабы собрали, – сурово сказала она. – Береги… Сильно-то не трепи… Поди, опять родишь. И не раз. Молодые… Ешо настряпаете деток-то…

В августе Савиновы купили козу, а осенью Евдокия понесла вновь… Василий всё чаще задумывался о постройке нового дома. Он уже не ходил в отпуск, а получал отпускные и выходил на работу.

Болота тоже отдыхать не давали. Они топили огородину, словно пожирали вскопанную с тяжким трудом землю. Василий смастерил большой железный короб и на старых вожжах тащил его, доверху наполненный землею, к картофельной своей деляне. Как-то он видел, как местные вылавливают бревна на Ангаре, притаранив их баграми к берегу, и решил тоже ловить на будущий дом. К Ангаре приходилось проходить подле татарского аула. Василий мало внимания обращал на это поселение. От войны у него оставалась неприязнь к ним. Он считал их всех предателями и был оскорблен, что их поселили рядом с ним. Он воевал, а они предавали, резали солдат, держали их в зинданах, и вот он делит с ними землю…

Об ауле шла нехорошая слава. И его обходили стороной… Обходил аул и Василий, но хорошо видел за саклями пестрые, как у цыган, широкие юбки старых женщин и блескучие шальвары молодых. Видел мужиков, схожих по жгучей черноте с вороньём, и слышал их гортанную прерывистую речь, которую он также прерывисто помнил и понимал отчасти…

Частенько перед глазами его мельтешила молодая татарка, легкая, как ветер. Ему даже показалось, что она хочет остановить его, но закон татарский не велит ей разговаривать с чужим мужчиной. Василий со смешком спросил о ней Евдокию.

– Знаю я её, – серьезно ответила Дуня. – Это Амина… Хорошая девушка… Она ходила ко мне в войну. Всё рассказывала о солдате… русском, который спас её там, у себя… в Крыму. Она, кажется, полюбила его. Да где же его встретишь? Его, может, и в живых нету. Там, может, и лежит… где она его и встретила. Раздевайся… Щи стынут!

Евдокия как-то по особому взглянула на мужа.

– Она ить ко мне часто ходила… в войну-то. А как я ей карточку твою показала… Ну, котору ты после Крыма прислал. Она и перестала ходить… Чего-то испугалась. Братья, поди, пригрозили! Они ведь зверюги… С большой дороги…

Василий бабью, как он считал, дребедень про любовь пропустил мимо ушей, но подумал: «Если это они, то Мехмет с ними…».

К началу осени Василий поймал на реке уже три бревна. Он складывал свои брёвна на козлы, которые соорудил на берегу реки. Пока дело спорилось. Силы были. На заводе уже давали выходные, и они с Дуней копали картофель. На целике урожай был обилен, картошка крупная, ровная. По бокам картофельного поля Евдокия натыкала семечки и подсолнухи, как солнышки, цвели долго, и птицы налетали на них…

Глядя на лесок перед Ангарой, на желтеющую лесную ниву, на пузатую супругу и детей, играющих на прогретой земле, в который раз он испытывал стойкое чувство умиротворения. Это было совсем отличное чувство, ранней молодой страсти к алтайке Зинке – чувство испепеляющее, смертоносное, с примесью нечистой пряности… От Евдокии шло ровное, спокойное тепло, как от протопившейся печи, умиротворение летнего заката долгой и ясной зари. После алтайки Василий не знал покоя. Лагеря, война, беспрерывный полуголод. И потому, когда он возвращался в свой двор с Любахой на плечах и у калитки к нему выходила Евдокия с Васильком, наворачивались слезы на глаза… Он подумывал уже о корове и присматривал на заводе горбыль к стайке.

Однажды, уже в октябрьские ветра, Василий поймал и долго вёл к берегу бревно. Злой, как чёрт, октябрьский ветер просквозил его до рёбер, он уже подвел бревно до прибрежного песка, оставалось повернуть его, чтобы носом вытащить, как увидел на разбухшей коре другой багор. Кто-то толкнул его в бок. Василий упал, поднял глаза и узнал тот ледяной взгляд и ухмылку полных красных губ. Это было то лицо, которое увидал его друг Таганок в минуту смерти своей… Это был Мехмет.

Василий вскочил, кинулся на татарина, подмял его под себя. Татарин захрипел, закашлялся.

– Бери, – закричал. – Твой бревно!

Василий заметил, как побелело под клешнями его рук лицо татарина, и он разжал пальцы. Лицо Мехмета перекосило. Он с неожиданной прытью вскочил, рванул вверх по крутизне и уже на самой вершине крикнул:

– Зарэжу!

Уже засыпая, Василий подумал: «Пока не убью, нет мне покою!»

С того вечера он думал только о том, как подловить Мехмета. Потому он все чаще проходил мимо вражеского аула, исподволь приглядываясь к его обитателям.

Евдокия чутким сердцем почуяла неладное и следила за мужем. Обиняками она, без напора, выпытала у Василия про Мехмета, Амину и всю их семью.

Уже совсем перед снегом, к вечеру Василий вдруг ушел на реку. Он проверил, на месте ли его брёвна, которые стали помаленьку исчезать. Сел на верхнее бревно. Низкие, свирепые облака шли по небу, как танки под Сталинградом, отражались в бурном сером течении реки. Пахло снегом…

– Садат! – услышал он и обернулся.

Перед ним стояла молодая татарочка. Чернобровая, со сливовыми узкими глазами. Множество косичек змеились по плечам её. Она закинула их на атласную безрукавку. Видно было, что она мерзнет.

– Садат, – прошептала она и протянула к нему, раскрыв, смуглую свою, детски худую, ладошку.

Василий увидел свою солдатскую пуговицу. Только не ту, завшивевшую в окопах, а начищенную до блеска, бережно хранимую и, видимо, помазанную розовым маслом, запах которого он помнил с крымских своих времён. Так пах иногда его друг Таганок, когда по утрам возвращался с татарского аула…

– Амина, – промолвил Василий. – Как ты выросла! Я б тебя не узнал…

Василий поцеловал девушку в лоб, а она всё шептала:

– Садат… Садат…

– Солдат! – четко выговорил он.

И она прошептала правильно:

– Солдат!

До аула она рядом с ним не пошла. Сорвалась с места, как птица, и исчезла в голом кустарнике. А Василий даже забыл на время о Мехмете, а шёл, удивляясь тому, как выровнялась Амина, превратившись в высокую стройную татарку. А ить птаха была чумазая… Одни зубы белели на лице…

Через неделю он почувствовал за спиною шаги. Обернулся резко, нащупав в кармане нож, который привез с войны и наточил его до молниева блеска. У татарника стояла Амина. Она опустила голову, исподволь взглядывая на него, и пинала острым носиком сапожка почерневший уже от ночных морозов татарник. Василий погладил её по косичкам и пошел к аулу. Амина шла за ним, а