Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– А ты кто им будешь?

– Я-то… Я их подстилка, – призналась она. – Для обоих. Я к татарве привычная. У меня ить кровушка-то татарская тоже гуляет. По батюшке. Говорят, деревней нашей мимо проходил!

– У тебя ведь муж есть… Такой видный мужчина. Грамотный… Бухгалтером стал… – покорила её Евдокия.

– Хороший мужик. Хороший! Только скучно мне с ним, – вздыхала Шурочка. – Тянет меня к татарве проклятой. Хоть и чует мое сердце – мне с ними добра не видать! Либо ограбят, а потом и зарежут! – Она вначале глубоко вздохнула, а потом засмеялась.

Татары обосновались быстро. По пятницам на закате кричал их мулла, а Евдокия по воскресеньям ходила с Любою в церковь свою у вокзала…

Раскулачиха вкалывала на заводе. Евдокии предлагали комнату в бараке, но она не схотела – земля была дороже казенных углов…

Два народа-изгоя обустраивались как могли на болотах. Осваивали её каждый по-своему. Как-то так устроилось, болото делилось на две территории, начиная от татарника. За татарник никто никогда не заходил. Ни один татарин не прошел по земле раскулаченных, а уж те, у которых воевали мужики, близко не подходили к пришельцам, зная, что татар сослали как предателей. Шурочка, правда, бегала, но изредка и тайно…

Евдокия жалела молодую татарочку, наслушавшись рассказов Шурочки о мытарствах Амины. Она и сама видела, что девчонка бегает по болоту, уже подмерзшему, снежному, в резиновых калошах на босу ногу. Из свалявшейся шерсти Дуня связала носки Амине. Для тепла и удобства обложила теплой байкой пятки и носки. Ладные получились носочки, мягкие от байки… Амину Евдокия встретила у заснеженного бугорком татарника. Молча протянула сверток с носочками. Амина развернула сверток, радостно вскликнула, прижала его к сердцу…

Через два дня у татарника Евдокия увидала полное крупного угля ведро. Она поняла сразу, от кого… То, что татары воруют уголь с железнодорожных складов, ей говорила Шурочка.

– Не обижай девку, – сказала Шурочка. – Ей другим-то нечем отдариться. У них всё ворованное. Они живут грабежом. А это… Мы сами можем такой уголь со складов таскать!

Соблазн был велик, но Любашка уже замерзала, подкашливала. Она простужалась и в садике, и дома не согревалась. Евдокия взяла уголь.

За Новый год Дуня перешила из присланной Устиньей широкой цветной юбки длинное платьице для Амины. С рюшечками и множеством пуговок, оторвав их от старого халата…

А на Рождество, в самую полночь, Амина с Шурочкой приперли глубокую тележку угля. Тут же растопили плохо протопленную с вечера печь. Евдокия бросила в духовку картошку запекаться, Шурочка вынула из потаенных внутренних кладовых своей телогрейки кусок колбасы, а Амина положила на стол отварную петушатинку. Пир получился славный. Дитя проснулось на запах еды, привалило к столу и уплетало за обе щеки.

– Слышь, подруга, – заявила Шурочка. – Я ведь брюхатая!.. От Мехмета!

– Вот и хорошо! Женится, глядишь, на тебе. А ребятенка в садик, к Любушке, пристроим!

– Ага! Счас! – глядя на Амину холодно ответила Шурочка. – От татарвы мне подарка не надо!

– С ума сошла! Молчи! Потом каяться будешь! Грех-то какой!

– Нет уж. Полукровок плодить! Хватит, сама двоих кровей. Знаю, как это так жить! Ни Богу свечка, ни черту кочерга… Нам судьбы на земле нету. Разве что на грязь какую. Да ешо без венца.

– Родишь – женится!

– Разлетелся он жениться! Татарку в дом приведет, а меня заставит пахать на них. На большую дорогу пойду с ножом за пазухой. Воровать и грабить…

– А счас ты не воруешь?!

– Счас я приворовываю. Продавцы все воруют! Такая работа, но мы не грабим… Кушай колбаску-то!

– Да её Любка уплела!

– То-то же!

В этот вечер Шурочка ушла раньше Амины, и молодая татарка, краснея, пролепетала ей на двух языках о том, как спас её в Крыму русский солдат. И она плачет о нём…

Когда Амина закончила рассказ, Евдокия обняла её и поцеловала в жесткий пробор волос на голове. С этого вечера Амина часто забегала в дом Евдокии.

Шурочка на неделе исчезла. Потом появилась в ночь, истекающая кровью.

– Сделала! – ахнула Евдокия.

– Сотворила, – прохрипела Шурочка.

До утра Евдокия возилась с подругой, а потом все же вызвала скорую. Шурочку увезли. Вечером после работы Евдокия зашла в заводскую больницу. Шурочка лежала белая от потери крови.

– Сказали, детей у меня не будет… Всё выскребли… – синими губами прошептала она.

– О, Господи! А-а…

– Выкрутилась! – ответила на полувопрос Шурочка. – Сунула главврачу. Написали «выкидыш»!

Вечером заскребли в дверь. Евдокия поняла, что это Амина. Усадив гостью за стол, Евдокия налила в кружку кипятку, кинула в нее горсть сухого боярышника, положила на кусок темного, вязкого хлеба, колотый комок сахару – остаток заводской пайки. Чай пили долго, по-детски лопоча о своём на своем языке каждая…

Евдокия проводила гостью до татарника, сунула ей за пазуху заводские рабочие новые верхонки… Потом долго ждала, когда затеплится в оконце татарской сакли керосиновая лампа.

Шурочка вернулась через неделю. Она ушла в горницу, легла, обняв Любашку.

Евдокия молча села на краешек постели.

– Не связывайся с татарами, – сказала.

– Я не с татарами. Это же Амина.

– Всё одно! Придет время – и она татаркой станет. Убьют и в мешок… и в Ангару… Уже было такое… А твоя Амина и не пикнет…

У Шурочки пошла в жизни черная полоса. Во-первых, раза два обнаруживали недостачу. Супруг, однорукий бухгалтер, прикрывал. А потом магазин ограбили… Шурочка и пикнуть не успела. Задушенное её тело плыло по Ангаре по белым стремнинам ледящей сибирской реки, которую она всю жизнь боялась…

Татары на время притихли, а к Пасхе вернулась Домна. Она не дошла до Алтая, зажилась у старопрежних, потому что они посылали её к «чёрту к туркам» через тайгу донести свою грамотку до «своих». И она ходила, не потому что «обрядцы» хорошо кормили, а потому что у них были строгость в жизни и порядливость. Они с чужой кровью не якшалися. Законы свои блюли… А ходить Домне было всё одно куда. Её ненасытное любопытство и страсть к дорогам становились её жизнью.

Узнав о Шурочке, она тут же заворчала.

– Я сколь ей талдычила: не связывайся ты с татарвой. Куды полезла! Ну куды сунулася?! У их баба кто? Мусор! Да ешо русская!

– Может, это не татары, – слабо оправдывала покойную подругу Евдокия.

– А кто?! Меня не послушаешь – и с тобой то же будет! Так же поплывешь. Ишь, нашла подружку себе!

– Ты когда к