Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– Шатушшая моя душа! – пеняла она себе, пытаясь заглушить эту тягу в себе.

– Ты мне помоги хоть целик вскопать под картошку, – просила Дуня. – А с мелочью я сама управлюсь.

– Да где же её вскопаешь!.. По снегу, что ль… Вон, метет что… Сибирь проклятущща… Чего вы сюда приперлися?! На болотах только черти живут! Лешии, что ль, вы?! Уселися на кочках.

– А тебя черти несут по свету… Вернешься ведь к зиме. Есть то чё будем?

– К зиме дай бог мне до Алтаю добраться! Не молоденькая, чай.

– Ну и сиди у печи… Раз не молоденькая…

Евдокия тревожилась – от Василия писем не было, почтарка почти и не заходила на Раскулачиху. На вопросительный взгляд Дуни как-то заметила:

– Радуйся, что похоронка не пришла. Сколь баб обездолено! Воем воют!

«Тьфу на тебя! – подумала Домна. – Нашего Ваську сроду ничто не возьмет… Вот куды не попадя забуровится… Ежлив… Это он может».

Как отыграла Пасха, как-то сразу потеплело, обрадовалось всё. Вылезли оранжевые желтки одуванчика на изумрудном от молодой травки болоте. Водица промеж кочек синела недолго, ушла со снегом, полезли жарки с лютиком. Появились трясогузки… И летели-летели с юга гусиные стаи. На болотцах уже выводили выводок кряквы… И каждая пядь зашевелилась жизнью на болотах, залопотала на своем, ей лишь ведомом, языке, потекла своим исконным порядком.

Домна всё ворчала, не смиряясь с болотным лешачим бытом, но потом взяла в руки лопату и поперла на деляну, которую она отмерила давно у высокой молодой рябины за огородчиком. Лопата шла упористо. Болотный грунт не поддавался. И Домна тяжело налегала на лопату всем своим грузным телом.

Вечером после работы Евдокия изумилась:

– Ну, ты даешь, кока. Как много подняла!

Умаявшаяся Домна легла до звезд и захрапела сразу, а Дуняша, уложив дочь, копала при звездах… Утром едва поднялась. Ноги натруженно ныли. На пятках виднелись кровоподтеки.

– Чего полезла, – ворчала Домна. – Сама, поди, управляюсь.

К середине мая женщины посадили на деляне добытый у заводских баб картофель, деля его по глазкам на две, а то и на три частички… Евдокия долго стояла на посаженной деляне, наглядеться не могла. «Земля, – думала она, – моя. Мои пятки об её билися». Сроду она не имела своего клочка. Там, на Алтае, земля была епархиальная, и все постройки на ней принадлежали церкви. А этот клочок был её…

Домна ушла в конце мая. Памятуя Евангилиев завет, она положила в котомку лишь два сухарика и отваренный буряк, а сменной юбки не взяла. Пошла как есть, в суровой своей ряднушке да перелатанной стежонке. Посошок выбрала крепкий, чуток подгладила тесачком…

Заря ещё не занималась, и последние звезды слабо ершились на мутноватом небе, когда она подошла к лежанке, где досыпали её любимцы. Евдокия подоткнула под себя дочь, закрыв её рукою и досыпала сладко… Домна перекрестила обеих, помолилась о них и тихонько вышла.

За оградою пахнуло свежестью, сильным запахом травы и шумом лесочка… Там, за лесом, бушевала Ангара, суровая, стремительная, неуемная. Не подойди к ней… Домне река была не по зубам. Бешенство её для молодых, а Домна любила смиренные, тихие речки. К ним она и шла, решив идти через поселения старопрежних. Там и накормют, и приоденут, а потом уж куда её завидущие до дорог глазаньки глянут…

Картошка взошла быстро, ровно, ненаглядно. Пока Шурочка возилась с Любашкой, Евдокия до поздней зари полола и сразу подокучивала делянку.

На Ильин день, как полагается, Евдокия подкопала свой картофель. Пробовать новину пришла Шурочка.

– Слыхала про татар? – спросила она, посыпая молодую картошку укропом.

– Про каких татар?

– Ну, ты, Дунька, блаженная! Ты чё, не слышала, как они орут у складов?

– Да ничего не слышала! Мне бы управиться да поспать чуток! Каки татары-то? Откуда?

– С Крыму! Родню мою привезли! Они там русских всех повырезали. Фашистам все попродавали… Теперь их сюда привезли, нас добивать!

– Шурка! Ты доболтаешься когда-нибудь! Посадят за язык-то!

– А чего! Неправда, что ль?! Они предатели, убивцы, их рядом с нами и поселили… Сравняли, значит… Они нам ещё покажут! Попомни мое слово! Любку береги! Продадут!

Евдокия исподволь начала доглядывать за пришлыми. Шумные, пестрые, чем-то схожие с цыганами, только в тюбетейках, они с утра до вечера суетились, чего-то тащили и кричали на своем гортанном языке. Раза два мимо двора пробега девушка-подросток. Она бегала, видимо, в магазинчик на «Кирзухе». Один раз приветливо махнула ей рукою. Иной раз Евдокия с любопытством смотрела вдаль через болото на яркое, чуждое здесь племя, копошащееся, как муравьи на болотах. Из своих наблюдений она поняла, что это единая семья, главенствует которой крикливая толстая старуха, обвешанная шалями, как новогодняя елка. Часто по утрам и вечерам появляются здоровый молодой мужик с густой черной бородою и ещё один, помоложе, ровесник девушки. Все они шпыняют девчонку, и она всё куда-то бежит.

Обустроились татары быстро. К сентябрю девочка уже обмазывала саклю глиною… Шурочка уже знала о сосланных всё.

– Голова там – баба Гуля. Мехмет, хоть и выпендривается, а поперёк её никуда! У них так положено! Он только Аминой помыкает!

– Амина – это девочка с косичками?

– Она! Забили её совсем! Раба ихняя. Все на ней.

– То-то она худенькая такая! Забили её, что ль…

– А ты как думаешь! Она им неродная.

– Их за что сослали?

– За что, за что… Предатели! За Гитлера шли… Наших били исподтишка…

– Вот гады!

– Татарва, чего ты хочешь! Он тебя за копейку прирежет! Ты по огороду-то сильно не мелькай. Мехмет про тебя уже спрашивал… – Шурочка хитренько усмехнулась. – Лютый, сволочь! Как привяжется, не дай бог!

– Ага, привязался! Разбежалася! Пусть только сунется…

Этот здоровый, грубо стёсанный татарин раза два проходил мимо двора Евдокии, оглядывая двор, смотрел на окна. Исподволь Евдокия видела, что мужчина черный весь, как с черной подсветкою изнутри, со смоляной бородой и упорным взглядом. Этот взгляд пронзил Евдокию, когда она открыла на его стук калитку. Как будто черное облако клубилось у её ворот. Евдокия про себя прочитала молитву и облако рассеялось. Она узрела бородатого мужика с грубым азиатским лицом и кипящими чернотой глазами.

– Мяса дам… Сахар… Мука… Приду вечером.

Евдокия стояла уже наготове с топором в руках.

– Ещё раз придешь, – сказала она, – башку снесу…

Мехмет злобно усмехнулся и пошел, закинув мешок на плечи…

С татарином загуляла Шурочка.

– Мне не привыкать, – смеялась она, – почти родня. Вор на воре, так и шныряют, где бы что стянуть…

Шурочка много чего поведала о новых знакомых.

– Их навезли много! С Крыму.