Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– Дак по весне. Отсадимся и по теплу-то влеготку… веселее ходить!

Мехмета арестовали. Он шел по дороге мимо двора Евдокии.

– Воззгляд ярый, – рассказывала Домна любимице, – чистый сатана! Бородища торчком! А старуха-то за его цепляется… Шумит, а милиция оторвать её не может. Но до чего народ супротивный! Страсть!

Старуху после того долго не было слышно.

– Все бормочет ходит, – сообщала Домна. – Все про себя бормочет чего-то… клянет, поди… Проклинает!

– Может, и не проклинает!

– Дунька! Тебя отец ничему не научил?!

– Ну, при чем тут отец? Что ты ему покою не даешь?!

Домна досадливо отмахивалась. Она всё чаще вспоминала своего покойного брата и сердилась на себя, что зажилась у обрядцев и вернулась.

– Осквернили, поди, комолые могилку его! Лежишь, поди, батюшка ты наш.

– Устинья-то на что? – Евдокия понимала, куда клонит тётка. Но ей тяжко было одной оставаться во дворе.

– Отсадимся – уйдешь. Если бы чё, Утя бы написала. Куда идти по зиме. Глянь, чё на улице… Это тебе не юг, Сибирь-матушка!

– А ты тоже – без топора спишь!

– Зато с молитвою!

Домна ушла сразу, как отсадили картофель.

– Дай слово, что к зиме вернешься! – требовала Евдокия.

– Пустое дело слова давать! – отвечала Домна. – Мы седня живы, завтра и след простынет! Ты только с татарвой не свяжись! Не погуби дитя! Не то и сама не дождешься своего матершинника.

Собиралась тетка недолго, памятуя завет своих обрядцев. Ни хлеба с собой, ни носков не взяла. Евдокия тайком сунула в котомку сала, но Домна обнаружила подлог.

– Девку корми! А я-то и так пробздюсь! Не то ешо задрищу дорогой.

Навздела на себя свою дорожную перелатанную телогрейку, взяла в руки посошок, перекрестила все углы, положив крест на племянницу с дочерью.

– Ну, не поминайте лихом!

Проходя мимо татарского аула, она едва не перекрестилась, но только погрозила саклям посошком и подалась далее.

* * *

Матрону ранило уже в Германии. У операционного стола, когда они с Пелагеей перекладывали со стола на носилки оперированного солдата. Почуяв ожёг в бедре, Матрона поняла, что осколок от взрыва впился в бедро. «Лишь бы не в солдатика», – подумала она. Бедро подломилось, и она заваливалась под носилки. Пришлось поставить их на пол.

– Ты чего? – закликающе прикрикнула Пелагея. – Война кончается.

Пелагея оперировала подругу ночью…

Война и впрямь кончалась, но фашист зверел. Взрывы гудели со всех сторон… после операции Пелагея каждую минуту рвалась к Матроне, но подруга восстанавливалась плохо…

Оставлять под бомбежкой её было нельзя, но отправить в госпиталь – могут отнять и ногу до пояса. Под самый пах. Улучив часок, Пелагея ушла в свою конуру, огороженную брезентом. Переоблачилась и, став матерью Евпраксией, возжгла свечу.

Молилась она горячо, со слезами, не чуя боли в коленях. Она просила Матерь Божию указать ей, как поступить с Матроной. Так и забылась коротким сном ли, обмороком, и увидала монаха в халате белом. «Лука», – подумалось ей. Старец вынул из кармана халата крепкую блестящую пластину, острую, но хорошо заточенную, с боков абсолютно гладкую, и ни слова не говоря ей, перекрестил… Пелагея очнулась на полу…

До утра она рассуждала, не бесово ли было видение. О Луке она уже была наслышана, всё же он был человек… И таких было много на фронтах войны. «Но ведь перекрестил, – думала она. – Бесы никого не крестят».

В операционный был беспорядок. Новый санитар, молодой, ещё бестолковый, не знал что делать.

Под столом валялась железяка, похожая чем-то на пластину во сне…

– Прокипятите, – приказала Пелагея санитару.

Обтачивал санитар пластину по чертежу Пелагеи. Она закрывала глаза, вызывала памятью видение, и ровно обмеряла пластину. Глянув на готовую полоску, Пелагея убедилась, что сон был от Бога.

– Ну вот, – сказала она Матроне. – Прыгать ты не будешь, но ходить будешь. Слава богу! Как милостив он! Мы живы и вместе… Берлин под носом.

* * *

Василий встретил Победу в самом Берлине. Ещё в середине апреля войска Красной Армии вошли в Германию. С боями они шли по сытой, ухоженной земле. В села входили строем. У ворот, у калиток, как правило, стояли фермеры. Откормленные, уверенные, в добротных штанах и начищенных сапогах. Они с плохо скрытым презрением смотрели на победителей, часто марширующих в перемотанных веревкою портянках, оборванных, худых и грязных.

Сапоги на толстозадых были из кожи, но русский солдат по своему окопному опыту ценил кирзовые, легкие, прочные и удобные… В Германии таких не было… Зато был шпик – буржуйское сало. Солдатам, замученным «шрапнелью» и цингою, оно пришлось по вкусу. Но Василий считал его баловством буржуйским. То ли дело – своё русское сало с чесночком… Забытое домашнее… Лучше матери Устиньи его никто не солил. Немки тоже не впечатлили Василия. Они были хоть и угодливы к победителям, но костлявые, без кос и бабьих прелестей. Видать, этот шпик не особо шел им на пользу.

Тосковалось по дому, снилась Евдокия… Но до Рейхстага боев было ещё много. Изо всех развалин стреляли. А с шестого мая попритихли… Ребята летный состав просили, те взлетали в воздух, ловили радио, переговоры… Молчание…

Девятого Василий подходил к Рейхстагу. Услышал жесткую, как в горячем бою, стрельбу. По трассирующим пулям понял, что стреляли вверх из всех видов оружия…

Это была Победа!

У Рейхстага пели, плясали, валялись, спали… Все до единого были пьяны! Пили все, от рядового до генерала…

Немцы сдавались колоннами. Выходили начищенные, в парадных мундирах. Сапоги блестят. Все бритые, подтянутые, строго-серьезные. Слагали оружие в одну кучу и дисциплинированно шли к месту отведенного им сбора…

Домой Василий писем не слал. Таганок лежал на огненном плацдарме у самого темного моря и только он знал, кому передавать поклоны и приветы и что написать Евдокии. Других просить не хотелось. Евдокия всё одно как бы шла с ним рядышком всю войну. Василий понимал – это её молитвы.

Путь домой был долог, а привычка к миру тяжела. Все эти годы он не различал, где находится. Он жил в огне, и косоротая шла с другого боку от Евдокии. И как ни длинна была дорога, и как невыносимо ожидание встречи, а мира ещё он не ведал и как бы не видел его…

Пока шли эшелоны по Европе, Василий спокоен был… Пил с солдатами, смотрел на игрушечные ухоженные домики, чистенькие поля. Все такое писаное, как в кино. Будто война не коснулась чужаков. Бочком прошла. Все эти картинки не касались его, будто и не он их смотрит.

А вот в России-то