Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

белой, крепенькой, как боровичок, со светлой куделькой кучерявых волос на кукольной головенке, и обшивала её Екатерина, как куколку. Устинья иной раз взглядывала из окна на свою внучку. «Вся в мамашу, – ворчала она. – Такой же беспутной вырастет…» Надейка с дочкой были для Устиньи выбившиеся из рода, как щепа для геенны огненной. Конечно, Устинья тоже нагрешила, но всё ж рожала в честном венце…

В сумерках, вернувшись с рынка и управившись по хозяйству, Устинья навадилась выходить на пригорок в конце села к громадной вековой березе, околок которой истоптали чуманские бабы, и смотреть на дорогу промеж поля, по которой возвращались из райцентра чуманцы. Изредка на ней сливались с нагретым колосом и солдатские шинели.

Устинья ждала чуда…

Все её помыслы, надежды и тяготы ныне были связаны с Василием, сыном…

* * *

Василий долго выходил из огня. Война крутила его, метала ночами, и он кричал ошалело: «Огонь!.. Огонь!..» Он долго не понимал, что и ползать не надо, стоять по струнке перед командой, что щи, томящиеся на краешке печи, приготовлены ласковой Евдокией для него и он может хлебать «от пуза».

Весною ожили болота, расцвели, запахли пряной болотной страстью, заиграли лягушачьими концертами. Всё было ново для него и чуждо. Земля густая, кислая, неплодовитая. Он вырос посреди алтайской пашни, пухлой, что перина, а здесь кочки, кустарники. Татарник, сколько его ни вырубай, не вырубишь. Живучий, сволочь… И везде вода, сырость. Дожди неделями… Река дикая, ледяная, неприютная…

Устинья писала из деревни сыну, чтобы он вертался до Чуманки, мол, все всё запамятовали, а алтайку Зинку она уберёт. Чего, мол, в чуланах маяться. Да с детками, ею признанными. Но сын Василий уже раскопал вширь деляну, начатую Евдокией. А коли крестьянин землю обработал, воткнул в нее лопату, то она его судьба и жизнь… Как женщина…

Он продиктовал Евдокии, что, мол, он и здесь корешок уже пустил… А там кто его знает как встретят. К тому же Евдокия на сносях опять. Ей не к спеху ныне переезды… Василию и впрямь не хотелось трогаться с нажитого места. Как бы ни была скромна его хатка и рядом с чуманским подворьем, конечно, была убогой… Но в ней было тепло, сытно, отдавало мирным уютом, и была озарена Евдокией…

К тому же давний знакомый Василия, земляк-тамбовец Гаврило Килин, подсказал ему, что на заводе сохранилась кузница и там давно ищут кузнецов…

Евдокия достала со дна сундука фронтовой вещмешок, очистила от махорки награды мужа и выстирала его гимнастерку… Василия взяли на работу по старой записи.

Евдокия жила покойно и почти счастливо. Это было не сопливое юное счастье, восторженное воскликами, а тихий, светящийся мир в душе. Оттого, что она носила ещё одно дитя под сердцем, Бог даст сына, оттого, что она с дочерью часто встречала Василия у татарника, оттого, что дома она подавала мужу полную алюминиевую чашку наваристых щей, а утром подавала ему с собой хлеб с салом, луковицу с яйцами на день…

А главное – церковь. Евдокия подружилась со старостой церкви Мироновой Марией, и по воскресеньям ранним утром шли они по рельсам в бывший скит, где действовала деревянная церквушка во имя Архангела Михаила. Прихожанки, в основе бабёнки всех возрастов, неотступно стоявшие на службах, медленно стекались со всех сторон посёлка к дощатой крашеной паперти.

Мирониха Мария была давно в храме, и он был натоплен, вымыт… Под перезвон дребезжащего колокола, который нашли в школьном металлоломе, по пожертвованной кем-то дорожке проходил батюшка Иоанн, седенький и благообразный, и Дуня впадала в спокойный, светлый мир своего детства.

Мария Миронова, староста храма, высокая, грузная, чем-то напоминавшая Домну, баба ещё нестарая, но черное сукно её одежки много прибавляло ей лет, была видом сурова, как обрядка, и не говорлива. Батюшку-настоятеля она обожала, подавая пример прихожанкам, много о нем судачившим. Когда приезжал архиерей, Мария встречала его у ворот на коленях. Уж больно обрядливая… Но бабам не угодишь… Стали судачить о ней, мол, сумки из церкви таскает. С пустыми руками сроду за ворота не выйдет…

Евдокия и сама видит, как Мирониха за ворота с двумя туго набитыми кирзовыми сумками после службы идет, но не придавала этому значения. Она ведь и храм, и батюшку обстирывает.

– Белье грязное в сумках. Стирает дома. Не в храме же сырость разводить! – урезонивала она баб. – Не страмитесь! Не клевещите почём зря на человека…

Однако иной раз и её смущали брезентовые сумки старосты…

Однажды в самый пост Мирониха после службы попросила Евдокию помочь ей поднести сумки. Но пошли они не по рельсам к болотам, а по дороге к вокзалу. Евдокия иногда и сама забегала в этот низенький деревенский вокзальчик опустить письма в почтовый ящик. В вокзальном бараке у дверей забились коляски с инвалидами. Евдокия смутилась. Инвалидов на колясках, костылях, с посошками было пруд пруди. Они стояли у входов в магазины, столовых, банях… Молодые мужики в застиранных, часто драных гимнастерках, но такого скопа их, как на вокзале, Евдокия не видела… Ясно, что они ждали Мирониху. Староста открыла сумки.

Они были набиты кулечками, мешочками, свертками в холстинках. Миронова раздавала быстро, споро. Видно было, что она знала, кому что подать: кому печенье в кульке, кому сало в холстинке. Поэтому она раздавала сама, а Евдокия только подавала ей содержимое сумки.

– А бабы-то чё говорят, – попыталась сказать на обратном пути Евдокия.

– Пусть молотят, – равнодушно отмахнулась Мария. – Язык-то без костей. Пущай его почешут. Коли им в радость…

В марте родился сын у Евдокии, Василий. Мальчик даже младенчиком сильно походил на отца. «Василёк, – умилялась мать. – Василий… Васильевич». Василий вышел на крыльцо, глянул на мелкое мельтешение весенних звезд и утёр рукавом горячую слезу на щеке.

Что было с ним?! Что он прошел и пережил недавние ещё годы назад. Все это: лагеря, скитания, война, огонь, смерти, Таганок… все это, казалось, было не с ним, а в какой-то другой жизни, в тяжелом сне… А этот натопленный уют их с Евдокией хатки, супы на обед, глубинный пряный дух болот и капризный детский крик – были раем… И родной огнь горна в кузнице, окалина заготовок, дым в ноздри – не войны… Зарплата раз в месяц, чего не было в Чуманке…

Работал Василий без отдыха. После работы весной копал деляны, таскал землю из-под лесочка, подымая огород над болотом, пристраивал ещё комнату к домику летом и задумывал построить большой новый дом.

Василька первое время не во что и завернуть было. Евдокия рвала