Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– Сало, что ль? – спросил он, взвесив сверток ладонью.

– Сало в котомке. Все там: и сало, и ребятишкам сладости. И Катька навязала им носков и варежек. Деньги это, сынок, золотишко какое… Всё на дом! Не удумай тратить ешо куды… Разлетятся, как воробьи. Как те… На дом! Растолковал?

– Заметано! – Василий, собственно, за ними и приезжал. – Чё ж баба Домна не была у вас, чего ль?

– Не была, голубок. Видать, куда ещё пошла… Да кабы душу не отдала дорогой-то. Как братец ее, наш батюшка!

Устинья вывела его за калитку и все смотрела, подперев подбородок кулаком. Потом перекрестила его, вздохнула и ушла в дом…

* * *

Домна возвращалась в Чуманку, а потом думала зимовать на болотах. До Чуманки она ещё не дошла. Зашла к обрядцам-беспоповцам, которые собрались идти в Калифорнию. Домна задумала идти с ними и дошла до границы. Но в Калифорнию её не пустили. Уставщик их Лука доложил, что она не их толку и зачем она, старуха, нужна в Калифорнии. Лишний рот, да и хоронить в чужой земле накладно будет. Своих-то стариков не всех взяли…

Возвращалась Домна по океану, по Востоку. Везде кормили, а если она кому доносила либо весточку, либо посылку, то и котомка её не пустовала. Однако подавали всё меньше. Работала почта… Да и старой России оставалось всё меньше. Словно волны новых времен топили островки прежней, той простой, избяной земли по великой Руси, оставляя скудные островки Руси… Народился новый народ, чуждый для Домны, и говорил он как бы на чужом, бессердечном языке. Её тоже тянуло уже на болота к любимой племяннице, но не посетить могилу брата она не могла…

В Чуманку Домна пришла в сумерках. Она присела на лавочку на бережку речки. Чуманка журчала, как кот, почуяв родную душу.

– Ну-ну! Пришла-пришла… Едва добралася, – сообщила она речке.

За время своих скитаний она навыкла одушевлять всё, что ни попадалось на её пути, и вести со всем миром беседу. Иной раз и ворчала, урча медведицей, особо в лесах, иной раз пела песни, которые хватала на лету везде, где ни услышит. А псалмы она знала весь псалтирь наизусть. Острая память была немалым утешением в её скитаниях. Литургию, особо праздничную, она на память пропевала и читала всю, шагая по лесистой дороге и не забывая перечислять вслух об упокоении весь свой род по именам… О здравии имён было тоже немало, если учесть, что она присовокупляла к помяннику и старопрежних, всех, которые встречались ей в жизни…

К Устинье Домна постучалась посошком уже по свету. Утя молча, да так крепко цапанула её объятиями, что Домна охнула. Так и стояли молча, обнявшись. Истопили баньку на скорую руку. После, при звёздах, пили чай с травою от Матроны.

– Ну, ты жилиста, однако, баба! Уж на что у меня мостолыги… А до тебя далеко, – не то с завистью, не то со смешком заметила Утя, прихлёбывая чай.

– А ты кого змею эту подколодную пригрела? – спросила вдруг Домна. – Мало она тебе напакостила?

– А куды её девать? Калека ж!

– У её в алтайцах, что ль, родни нету?

– Кому калека нужна? Бабы тока здоровые нужны! Всем, и алтайцам, и русским. А чё она может одна?! Слава богу хоть ползает! Из-под неё не таскаю. Да за нею каланча ходит… Она мене не мешает!

– Чё ж, Васька-то простил её, что ль?

– А-а… – Устинья отмахнулась рукою. – Он мужик! Сама знаешь, какие они, мужики… И чё им от бабы надо! А это всё… Они не понимают. И в кого тока они уродились такими?!

– А ты вспомни!

– Чё ж ты и впрямь бы упорола в эту, как её, Калифорнию?..

– Дак ужо было там и была. Баб их видала. Черные все, как головешки!

– Как бы там легла, в чужу землю… С чужой верою! Кто б помянул тебя там на могилке?..

Утя стукнула костяшками рук Домне по лбу.

– Дак ума-то нету. Матерь Божия меня остановила. Они ить меня в список своих не внесли. Ну, меня и заворотила казна…

– А звали-то зачем? В эту, как её?

– Калифорнию! А перла-то я сколь! Так их мужики не пёрли, сколь я на себе тащила… Ой, батюшки, думала, утробу порву… А, ладноть… Зато я на океяне была. Океян, он знашь, Утя… Это, – Домна напряглась, надула щеки, развела широко руки, – это океян…

Ночью Утя разбудила Домну. Стояла над ней со свечою в руке:

– Домнушка, а кто там живет-то?

– Где? – сонно спросила Домна.

– Да в этой… Ну, ты куды шла-то. В Калифорнии…

– Да сволочи одне! Кого там будет жить! Черные, как головешки. – Домна широко зевнула и тут же уснула.

Провожала Домну одна Устинья. Посидели на лавочке у речки.

– Ты ба Надьку-то приняла, – вздохнула Домна напоследок… – Всё ж своё дитятко… Сама ить рожала… Девка чё, присмотру нету, она, как курица – бредет не знамо куды…

– Я её досмотрела! Как положено! Замуж отдала за мужика справного, смирного… Любовь она удумала! Воли своей захотелось. Она Винникова! За Данилою по венцу. А я тут с припёку. Пусть муж её принимает…

– Выходит, и Зойка не твоя.

– А я её и не принимаю! Она тоже Винникова. Ну, будет тебе об этом. Ступай, пока солнышко на небе. А мне уж самой по себе куковать.

– У тебя в Иркутску свора… За могилкой-то батюшки мово доглядывай… Там, я вчерась заметила, уголок вмялся. Подсыпать надоть.

– Осенью подсыплю. Сейчас пусть промнется.

Устинья долго смотрела вослед Домне. Та вначале шла неходко, почти ковыляя, а потом разошлась. Посередь дороги обернулась, перекрестилась на четыре стороны и далекую уже Устинью и махом, как птица, исчезла за горизонтом…

* * *

Вернувшись с Чуманки, Василий сразу приступил к строительству дома. Четыре лесины, давно высохшие, которые он изловил на Ангаре, легли в основание дома. Помощники у него были, но не всегда. Приходил вечерами старый бригадир кузнецов Еремей, с которым Василий работал ещё на заводе. Он все сокрушался, что Сталина нету и некому разогнать, как он выражался, «эту сволочь». Василий молчал в ответ, но внутренне соглашался – сволочь плодилась, как тараканы. А главное, она стала языкатой, как этот жучок из органов, что подводил его под статью. А Василий ответить не умел. Часто после работы они тайком от Дуни посылали Васька за четвертинкой и распивали её недалеко от татарника, в кустарнике.

Васёк рос споро, уже что-то юношеское появлялось в его ивово гнущейся фигурке. Он многих ровесников перегонял