Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

дерзостными. Бойко отдавали пионерские салюты и пружинисто маршировали вокруг школы, не подозревая, что когда-то на этом месте стоял храм и их предки ходили молиться в нем.

Но всё это было естественным уже и для Матроны. Она недолго пребывала для земляков темной верующей, поскольку в селе не было больницы, и как только к ней потянулись болященькие, то облик вернувшейся былой чернавки быстро просветлел для чуманцев.

Память о великом князе Иоанне не покинула Матрону и на родине. В тишине ночей она усилилась. Раза два она видела его во сне, красивым, одетым так же, как в жизни, только пахло от него не тем, дорогим, чуть гарчавым, а чем-то неземным, ветрами и тиною. Но она потянулась к нему во сне, радуясь встрече, любимому лику и встречной его тяге к ней, но вдруг почуяла его запах. Она поняла, что слишком далеко в своем неземном, как она думала, чувстве к этому человеку. По православной сути мученику, а значит, святому. И её внутренняя тяга к нему – грех, который она никогда не исповедовала.

«В прелести я, – думала Матрона, – да и какая я монахиня? Молюсь-то и то спотыкаясь».

Домна пришла в Чуманку вечером.

– Едва приперлась! – пожаловалась она. – А ить кого, я только на Беломор и заходила… Ноги совсем не ходят.

– Куда-куда? – изумилась Матрона.

Вообще-то, как и откуда шла Домна, она и сама не помнила. Безбытная и бездомная, высохшая до кости в своих земных и бесконечных мытарствах, с упавшим от беззубия носом, с выбеленными куделями волос, она пугала народ. Уходила Домна неведомо куда, останавливалась исключительно там, где была нужна так, будто только её и ждали. Полгода она жила у оставленных всем миром сирот, отпаивала травами больную девочку, потом строила баньку одинокой старухе. Её везде оставляли жить, она соглашалась, но как будто гонимая незримою силою уходила в одночасье куда глаза глядят…

И все же конечную цель помнила.

– Тапереча ужо всё! – сказала она, отдышавшись. – Таперь пришла! Батюшка, братец мой Никодим, сказал: «Подле меня ложись!».

– Так и сказал?! – усмехнулась Матрона.

– Так и сказал.

– А ты чё? – осторожно допытывалась Утя. – Сама слышала?

– А кто ж ешо? Сама и слыхала. Не вы же, тетери. Вот в бане помоюсь, борща поем и лягу!

– А у нас мяса-то нету на борщ. И сало кончилось. Боровка-то когда закололи.

– Ниче… Я подожду. Мне не к спеху. К Ваське уж не пойду. Ноги до заду сточила…

Домна без дела-то не сидела. Половину дня она проводила на погосте у могилы брата, разговаривая с ним и примеряя место для будущего своего упокоения, а вечерами помогала Уте, которая ворчала, что Домна ходит, как побирушка церковная:

– Страмишь меня! В чем ходишь, глянь! У меня сундук юбок… Барахло гниет, а ты срамишься в отрепье.

– Ну, дак дороги-то какие. Истрепалась дорогой-то.

– Не переоденешься как следоват – сожгу твое тряпьё!

– Как сожжешь, в тот же день подохну!

– Ну, дура дурой! А, Катьк! Чё вот с ей поделуешь?!

– А село без дураков не стоит, – отмахивалась Домна. – Вам без нас, дураков, поди, и жись не в жись! Ты ба лучше алтайку выгнала! Чего змею пригрела? Она всю нашу жись перебуровила! Ваське жить не дает, он из-за неё невенчаный! А ты эту суку кормишь. Ишь, сидит, поганка! Воздух травит…

– Она тебе не мешает! – огрызалась Утя и уходила в дом.

Все же юбку Домна надела, как и ситцевую широкую кофтенку, и после баньки пошла к Уте чай пить. Чаевничали у печи. Взопревшая Домна грела болящий бок и хлебала из блюдца. К чаю Екатерина напекла шаньги.

– Знатно печёшь, – похвалила Домна, открыв широко беззубый рот.

– На здоровьичко! Дунька-то печёт?

– Да где там! С этой плешивой, Господи, прости, сволочью, мермишели нету… Не то муки! Лютует Никитка!

– А чем она деток-то кормит?

– Дак Васька прёт с работы… Нет, ничего не скажу – дом он построил. Все в дом тащит… Все в дом…

– Дак ить четверо ж! Прокорми-ко!

– Да! А Чуманка ить тож разошлася! Колхоз как распёрло. А ты так и не пошла в колхоз?!

– Чего мне там делать? Я сама собе хозяйка. Что собрала – сгоношила, всё на базар, копейка при мне…

– Дак ить пензию ноне дают! То ж копейка!

– Кака там пенсия… Машка Агапова восемь тысяч получила! Чё это? Жись?!

– И то дай сюда. Чё ж… Она в колхозе-то чего делала?

– Доярила. А потом бригадирила… Как плечи-то отвалились от мешков, так баб будить ходила. Катьку нашу будила. В четыре утра колотит колом по воротам. Как собаки-то взоймутся, так она к другим воротам пошла…

– Ты своих-то всех обошла на погосте?

– А как же!

– И Акинфия?

– А он мне кто, Акишка-то? Он кто мне таков, чтоб я его могилку охаживала?

– Ну, как кто? Муж был ведь. Я смотрю, могила-то его провалилася. Заросла совсем… Без креста, без колышка!

– Да провались он совсем… Какой он мне муж… Сроду такого не было… Муж! Акишка – муж! Скажешь тоже!

– Да ты чё, Домна? Умом тронулася? Вы ведь венчаные были.

– Не городи чего не попадя! – рассердилась Домна. – А то стукну разок, сама тронешься…

Домна допила своё блюдце, опрокинула его, утёрла пот и глянула в оконце. Подле двора хорошенькая, как куколка, Зойка, дочка Надейки, прыгала в классики.

Устинья так и не приняла девочку. Внучка ни разу не побывала в её доме.

– Она Винникова, – приговорила бабка внучку.

– Какая она Винникова? – усмехалась Домна. – Надея с Морозовым жила… И родила от Морозова.

– Наплевать мне, от кого она родила! Я её выдавала за Винникова. Морозов, – рот Ути скорчился. Она ворчала негромко, но ядовито. – Да мне хоть сам нечистой!

– О, Господи, прости! Свят-свят!

– А чего… Он и есть такой. Где его черти носят? И про дочь не вспомнил ни разу. А Винников-то тута. Сколь он этой дуре помогат. Она как с ним поступила! А он… Я как в райцентр ни приеду, он всё в окна столовки пялится на неё…

Надейка всё реже появлялась в родном дворе… Потихоньку спиваясь, неопрятная, с нечёсаными кудлами, часто с синяками, она шаталась по всему району в поисках выпивки. С работы её погнали, мужики вокруг долго не задерживались. Одно время она понавадилась в родную усадьбу клянчить у Екатерины деньги, угрожая, что заберет ребёнка. Дочка её, Зойка, стеснялась матери и избегала встреч с нею. Утя терпела забулдыгу недолго. В очередное посещение дочери она, ухватив вилы, уставила их на худое, давно чуждое ей существо.