Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– А сам-то он. Сонька наша откуда?!

Евдокия тут же залепила пощёчину дочери.

– Отца судишь. Ты кто такая отца судить! Он фронт прошёл… Ад прошёл! А ты его только на картинках видала. Я отца твово не сужу, а ты свово отца судишь!

Варвара заплакала.

– Брось его! Я прошу тебя… На коленях молю… Не ломай себе жизнь!

– Но почему?

– Потому что он татарин, а ты русская…

Евдокия, сама не ожидая того от себя, повалилась перед дочерью на колени.

– Там всё другое… Там смерть для нас. Дай мне слово, что у тебя никогда и ничего не будет с ним!

Варвара молчала. Она глянула на высокое, усеянное звёздами, искрящееся от полноты, живое небо… Так внимающее ей сейчас и, казалось, понимающее её, потому что и в ней бились молодые, щедрые во избытке силы, и первое чувство захлестывало её. Потом она глянула на изможденное, исстрадавшееся лицо матери, стоявшей перед ней на коленях.

– Ладно, – чуть слышно вымолвила она. – Я не буду больше.

– Чего не будешь?

– Встречаться с ним…

– Даёшь слово?

– Даю!

Евдокия тяжело поднялась с земли и пошла по тропке… У капустных гряд она остановилась, проверяя, завились ли кочаны. Варвара пробежала вперед, быстро разделась и юркнула в постель. Уже лежа, она думала в слезах, что за вечер дала слово Алмазу вечной верности и матери, что бросит его навсегда…

На другой день Евдокия, посовещавшись с мужем, решила отправить дочь в Питер к Матроне. Вначале думали, к Устинье. Но деревня есть деревня. Учиться негде. А тут всё ж Питер… Ленинград. Столица… В тот же вечер Евдокия написала письмо Матроне.

Успенским постом Варвару провожали в Ленинград. Уже был собран купленный на барахолке, но вполне приличный чемодан, и висело на вешалке новенькое, пошитое в мастерской, осеннее пальтишко. А как же, город… Столица! И на ужин Евдокия испекла пирог с капустой…

Ночью, в глубокую темень, Варвара выскользнула из дома и полетела по тропинке к татарнику. Тёмная фигура Алмаза давно маячила под августовским звездопадом. Луна не родилась ещё, оттого звёзды казались крупнее и ярче…

Алмаз сидел у татарника и смотрел на небо.

– Смотри, – сказал он. – Как звёзды летят! Я десять желаний загадал… Успел…

– Куда тебе столько?

Варвара вдруг почувствовала себя взрослой, словно мудрость матери её вошла в неё.

– А они все про тебя. Ты чё столь ночей не выходишь? Я уж устал ждать!

– Я уезжаю, Алмаз… Меня собирали… в дорогу…

– Чё… И ты уедешь?! Насовсем!

– Уеду… Совсем!

– Я зарежу их… Я… я… – Он сел на корточки и заплакал.

Варвара присела рядом. Алмаз, к которому в последние дни тянулась душа её, показался ей маленьким, слабым, беззащитным. Она протянула руку погладить его, но он резко отшатнулся от неё и встал.

– Все равно найду тебя! Везде… От меня не спрячешься.

– Я и не прячусь! Я всегда буду помнить про тебя.

– Смотри, звезда! Загадывай… Успела?

– Нет!

Они ловили звёзды, загадывая одно только желание… Поцелуй их был первый, жёсткий, неумелый… Обернувшись, Варвара увидала, что в их доме зажёгся свет, и, махом перелетев через татарник, рванула по тропке к своему огороду.

– Прощай! – крикнула она на бегу.

Алмаз сидел на карточках перед татарником и плакал…

В сентябре Савиновы убрали огород, засыпали картошку в подпол. Уток ещё не забивали, но Евдокия подумывала купить поросёнка. Дети росли, хотели мяса. Да и Василий начинал сдавать: работа тяжёлая, война позади… Да и дом требовал рук… Продыха не было у него…

К концу сентября, в самое бабье лето, краткое, нежное, Евдокия, возвращаясь с огорода, заметила белый конвертик письма в почтовом ящике. Первой весточкой Варвара писала, что живет у Матроны, учится и готовится поступать в институт. Может, в медицинский. Пока ещё не выбрала. Писала, что Ленинград громадный, но в нём не заблудишься, что она подружилась с тетей Пелагеей, которая готовит её к экзаменам в институт… Домой она уже не вернется, хоть сильно скучает по Ангаре, болотам и семье…

Прочитывая письмо, Евдокия смотрела, как ужинает семья за большим столом, полным, красивым, цветущим зеленью. «Вот, – думала она, – уже дети начинают вылетать из гнезда, а мы не расписаны с ним, не венчаны… А ведь оно отразится на судьбах деток моих…»

В октябре под млеющим осенним солнышком Евдокия с Василием «расписались», а на другой день пошли венчаться в церковь. Евдокия была в своем единственном нарядном платье, которое привёз ей из Германии Василий… Крепдешиновое, в мелкий цветочек. Белый платок она постыдилась надеть – какая она, мол, невеста. Надела серенький. Василий тоже был прост, в холщовой самошитой рубахе. Взглядывал исподлобья…

Евдокия стояла под венцом перед алтарём, потаённой мечтой всей её жизни, но всё казалось ей обыденным, хоть и нужным. Она исполняла долг.

Узнав о венчании родителей, Люба, старшая их дочь, насмешливо фыркнула. Она комсомолка, не приняла религии. Василий пожал плечами, малышня радовалась сладкому пирогу и конфетам, купленным в честь такого действа. И все же Евдокия, глядя на приемыша, подумала, что судьба свершилась. А главное – они выправили документы на Сонечку, записали её на отца, вписав матерью Евдокию…

В этот вечер Евдокия, как всегда, легла рядом с Сонечкой, а Василий, допив бутылку наливки, которую поставила ему новобрачная, уснул рядом со сладко посапывающим Володькой, своим последышем…

Ночью Евдокия проснулась. Ей приснился отец, священник Никодим, он склонился над дочерью, утёр ей слёзы и перекрестил её…

Слёзы она почувствовала действительно на своем лице, и это были слёзы глубинной благодарности Богу и понимания правильности и праведности случившегося вчера. Она поцеловала лобик Софийки и уснула легко и покойно.

Василий, просыпаясь ночью, выходил на двор по малой нужде и всё смотрел на новый погребок, над которым они с Васильком на днях возвели крышу. И то, что этот погребок и первые банки Евдокии на его полках появились во дворе, внушали ему состояние устойчивости и покоя…

Двор и его хозяин вставали на ноги…

* * *

На другой год Варвара прислала телеграмму о том, что поступила в институт археологии на историческое отделение. Евдокия, получив телеграмму, утёрла слезу, а Василий почесал затылок и даже понюхал телеграмму.

– Документ, – сказал он и сам спрятал бумажку под клеёнку.

Варвара вовсе не думала об историческом поприще, но судьбоносный случай повернул её жизненные пути.

Однажды она забежала накоротке в кабинет Пелагеи, с которой сдружилась крепче, чем с Матроной, и увидала седоватого мужчину в кресле у стола. Пелагея осматривала его ногу. Мужчина был спокоен, нетороплив, всё