Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– Вздень мне нитку, – попросила она Софийку.

Девочка молча поднялась, взяла иглу.

– Ты чего зачастила к татарам… – спокойно, не повышая голоса, заметила Евдокия.

Рука Софии дрогнула…

– Они добру не научат.

– Я сама татарка! У меня… – София оборвала фразу на половине.

– Договаривай, – устало сказала Евдокия. – Хочешь сказать, мать – татарка!

София молча опустила голову и сжала губы.

– Ты многого не знаешь, дочь! Не помнишь ничего…

– А что я должна помнить?!

– Как они выкинули тебя… Как ты в будке с собакой замерзала!

– Это отец виноват! Мне всё рассказали…

– Как вы легко отца судите. А как он спасал тебя, как выхаживали… Считай, в могиле была. А что они сделали с Аминой, матерью твоей, они тебе не рассказали?!

– Мам, отпусти меня в Крым! Я посмотрю на море и вернусь.

– Вернешься… если тебя там не порежут и не утопят в море… этом… Сейчас, конечно, ты им нужна… Что ж, красивую вырастили, ладную.

– Ну почему, мам…

– Потому что законы у них… Не наши… А у тебя институт впереди… Учиться надо. Вот поступишь в институт, я копеечку сберегу, и поедете с отцом на море. Он воевал там… Искупаетесь и наглядитесь на море…

Софийка недовольно насупилась, но промолчала.

Денька через два, когда Евдокия рвала утятам траву на болоте, перед нею встала Гуля. Старая, рыхлая, в широченной юбке, новом цветастом платке на клочковатых космах, она встала столпом, широко расставив больные, вздутые ноги.

– Отдай девку нам! – просвистело из её расхристанной груди. – На что она тебе! Она наших кровей.

– Счас! Разбежались. Отдай!.. Ро́стили, учили красавицу! Память-то отшибло, как вы её в будке собачьей да со скотом голодом морили… Чёй-то и про кровь свою не поминали. Она Васильевой крови… Отцовской. У родного отца росла. Вот вам. – Евдокия неожиданно для себя сунула под нос татарке дулю. – Видали?

– Сожгу тебя!

– Только суньтесь! Весь ваш аул спалю…

София ждала её на огороде.

– Я всё одно уеду, – тихо сказала она. – Я на море хочу!

Лицо девушки решительно обострилось. Глаза стали ярые, взгляд решительный… Евдокия неделю следила за падчерицей. Она вновь утихла, стала послушной…

В воскресный день, возвратившись из церкви, не застала Софию дома. Она сразу кинулась к плательному шкафу и всё поняла. Василий, копавший подле флигеля Василька погребок, обомлел.

– Они же её продадут!

Муж зверино ощерился.

– Как?!

– За баранов, за золото. Я же воевал. Я их знаю!

Синие глаза его метали молнии.

Евдокия сорвалась с места и бегом полетела к железке. Она летела, не чуя ног, но когда, запыхавшись, подлетела к перрону, увидела вдали зеленый хвост поезда. Домой вернулась на закате. Молча легла на кровать, отвернувшись к стене.

– Больше мы её не увидим, – хрипло сказал Василий и лёг плашмя на пол подле кровати.

Глубокой ночью Евдокия вышла по тропинке за огород и пошла дорожкой к аулу. Ночь выдалась под стать замыслу: безоглядная, без единого просвета. Она шла в своей телогрейке, резиновых калошах. Шла, не помня себя, ни о чем не думая, легко, словно незримые силы несли её под руки. Слова молитвы и образ тятеньки она отгоняла от себя. «Пусть, – твердила она себе, – я должна, я сделаю».

Она бросила собакам хлеб, те замолчали. Подумав, Евдокия отцепила их и сняла, перерезав у горла, верёвочные ошейники. Сняла со спины вещмешок, с которым Василий вернулся с войны, достала керосин и сено, самодельные факелы…

Усадьба занялась с обеих сторон. Собаки выли на огонь и метались вокруг. Татары кричали, суетливо и бесплодно носясь с ведрами и выводили из стаек краденый скот.

Все это наблюдала Евдокия, сидя на пеньке в лесочке. Все кричало, выло, суетилось. И только громадный серо-пестрый сарлык стоял, как вкопанный, и молча смотрел в лесок, прямо на Евдокию. Домой она вернулась в рассветном сумеречном свете.

Василий стоял у погреба и смотрел за болота на жаркие руины пожара.

– Где ты была? – спросил он.

– Там! – ответила она и пошла отмываться в сенцах дома от сажи.

* * *

Пелагея необратимо слепла… Уже не помогали очки, сколь их ни подбирай, читала с трудом, только на свету. Операций она не делала давно, консультации да преподавание… Прием вела с Матроной, которая читала ей истории болезни и вела эти истории. Дома она читала ей нужную научную литературу и подбирала книги в библиотеке. Пелагея часто ездила к архиепископу Луке, которого считала святым и который тоже ослеп и отказывался от операции на глаза.

– Он отказывается, а я что! – оправдывалась Пелагея. – Я-то кто такая против него… Я как он!

Вечерами Матрона вычитывала ей правила и вместе с Варварой они готовили Пелагею к будущему дню. Никто не должен был догадаться о её слепоте. Она ходила, высоко подняв профессорскую голову в толпе студентов, и окружение её было строго почтительно с нею. Матрона тенью следовала за нею, чтобы в любой момент найти, прочитать, записать, упорядочить… Их считали сестрами, а Варвару – племянницей из деревни. Иногда Матрона с Варварой гуляли по Питеру и каждая думала о своём.

– Какие мы с тобой монахини, – вздыхала часто Пелагея. – Спросит с нас Господь.

– Он милостив, – кротко отвечала Матрона.

Варвара окончила институт, и учитель взял её в аспирантуру. Летом она моталась по раскопкам, зимою все чего-то писала и жила и рядом, и отдаленно.

– Мой путь повторяет, – думала о ней Матрона. – Служка учителю своему…

Все разговоры её за чаем были о язычестве древних славян, о земледельческих культах древних русов… Глаза её пламенели…

– Да, – как-то сказала Пелагея, отодвинув от себя чашку с чаем. – Я умру, дети мои… Вы куда пойдете… К славянам! Ты ба тоже подумала, Матрона… Идет эта поганая приватизация. В общем, матушка, собирай документы… А то вы на улице в два счета останетесь. И похоронить не дадут… Будем приватизировать квартиру… На тебя, Варвара!

* * *

Варвара приехала на болота тихой, нежно млеющей осенью. Потянуло после экспедиции в Крым, богатющей артефактами на раскопках, находками и открытиями. Вдруг стали сниться болота, мать, и когда приснился татарник, Варвара подгадала себе командировку в иркутские архивы.

– Съезди, что ж… – разрешил ей учитель. – Вряд ли ты чего там накопаешь. Иркутские архивы все в Ленинке… Но хоть родных увидишь. Писать-то давно им не писала?

– Давно, – вздохнула Варвара.

Переписка с родителями и впрямь была редкой у Варвары. Евдокия стеснялась своей грамотной дочери. А Варваре всё было некогда… Она только и знала, что остались старики одни в доме. Софийка в Крыму, Любовь и Василёк живут по