Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

родился в Чуманке, и жил, не выезжая. Учился он средне, школу не любил, но его неистощимой страстью были и остались лошади. С утра он нёсся в колхозную конюшню и пропадал в ней до вечера. Устинья же, которая так и не приняла внучек от Надейки, дрожала над внуком, как над подарком судьбы. Кормили Володьку убойно – всё своё, и его желания были святы для Устиньи. Его так не баловали на болотах, и туда его не тянуло. Он вырос посередь колхозных лошадей, бабкиных коз, коров и овец и ничего его не тяготило. Ростом он не вымахал. Пошел в мать, ладный, крепенький, улыбчивый и мягкий. Девушку привез в дом из Баево. Она работала поварихой в столовой, где когда-то побывала подавальщицей Надейка. Она их и познакомила… Первой, как и положено в роду кузнецов, родилась нянька – дочка Устя, а уж за нею Ванька – Павел, сынок и наследник. Он рос жиганистым, схожим с дедом, упрямым и задиристым. Доставлял Устинье много хлопот.

– Ну, ты пошто такой бычок?! – удивлялась бабка. – Гляди, башку себе не свороти. Весь в прадеда Сидора!

Тем не менее, среди своих внуков она выделяла его особо.

София помогала Устинье больше, чем Екатерина. Она часто ездила за нее торговать в Баево и однажды, прихватив с собою своих татарчат, окрестила их… Девочку назвала Варей, в честь своей сестры, а мальчика Василием, в честь отца своего…

Устинья полюбила татарчат, шумных, ухватистых, но наследниками их не считала… И не потому, что они татарской крови, а потому что по дочерней крови… Все ж чужого мужа жена… Девка – отрезанный ломоть.

Сама она как вышла из родительского дома, так в нем только гостьей уже бывала. Хозяйкою стала Савиновой. Закон такой у русских, и она ему следовала. Советская власть, она всё перемешала, но и семьи все порассыпались.

С годами Устинья все костенела и костенела… Побелела вся, как высушенная на солнце кровь, и только живое, ярое око освещало суровый, старческий вид. Она не получала пенсии, имела старый, дореволюционный, паспорт. Внуки и правнуки смягчили чуток её нрав, но не растопили потаенной скорби в очах. В отличие от заговаривающейся Домны, Устинья больше молчала.

Каланча Екатерина с годами убавила рост, согнулась. Она одна из старух получала пенсию, обшивала ребятню и растила очередную суразку, уже от своей ненаглядной Зоеньки. Такую же хорошенькую и пустоголовую.

Когда старухи троицей сидели свободными вечерами у ворот на лавочке, то бывало народ пугался их несовременного вида. Уж больно стародавними казались они. Хотя жизнь в усадьбе соизмерялась с новым укладом Чуманки. Татарчата ходили в детский сад, Софья торговала. Володька работал комбайнером, потаскивал в дом зерно, супруга его перла из столовой помои свиньям, и Устинья это одобряла. Потому что двор должен быть полон деток и скота. Так заведено было испокон на Руси. А без скотинки, да, не дай бог, без деток двор – сирота… Обойденный Богом! И вот Господь глянул на усадьбу старого Сидора, которую с такими тяготами сохраняла она, Утя, суя в каждый угол свой утиный нос…

Как-то утром, когда Устинья, уже растопив печь, покрыла с заведенным тестом дёжку чистым полотенчиком, на пороге её дома появилась каланча Екатерина.

В тщетной надежде дождаться весточки от своей непутевой воспитанницы Зойки она решила съездить сама в Баево.

– Пригляди за Маринкой. Слетаю, чтоб душа не болела, – попросила она.

– Слетай, ноги свои… Не казенные… Только душу зря травишь. Запила опять дура твоя… Вместе с матерью… Выпей чаю на дорожку. Маринка-то спит…

– Спит…

– Вот ты их и разбаловала.

– Чё ж… девочки. Жалко их. Мы вот горбатились всю жизнь, а чё заработали? Юбки путёвой нету… Табуретка – и та развалилась… Вчера кинулась подбить, а молоток куда-то запропастился! У тебя нет мово молотка?

– Ну, с чего у меня твой молоток будет? У меня свой пропал…

Тут Устинья поперхнулась, вспомнив, что ночью ей почудился стук со стороны кузни, но она повернулась на другой бок и заспала стук… Да и кому ночью во дворе стучать…

Однако, проводив Екатерину и подбросив полешко в печь, она подалась к кузне. Ещё не светало, но Устинья увидела, как из трубы Владимирового дома поднялся дым, и подумала, что Володька хорошо женился. Верно! Баба его не засоня. Ноздреватый снег похрустывал под ногами, и она увидала странную тропку на снегу. Кто-то ходит: тропка глубокая, плотная. Замок на кузне был сломан и висел крючковато, обрывисто.

Устинья осторожно открыла дверь и вошла в ледяную темень. Лунный свет протекал в крошечное оконце кузни, и при нем она увидала, что пылища была не на всём горне, а только по краям, и молоток, который она искала, валялся на полу…

Вынимая пироги из печи, Устинья увидела, как проскакал на своей кобыле из колхозной конюшни внук Пашка.

– Ах ты, поросёнок! – ахнула она. – Опеть школу прогулял. Ведь припрется училка. Жаловаться будет… Упрекать. Володька ремень снимет… Ну вот что с им поделаешь? Ну вот уродился же такой!

Учителка появилась на пороге как раз тогда, когда Устинья вынимала хлебы из печи. Запах свежевыпеченного мутил гостье голову. Она была худа, что посох, с пегим кукишем на голове, и её серенькое скудное личико явно выражало голод. Устинья без слов нарезала ей выпечки и поставила кружку с козьим молоком. Но учителка не притронулась к еде. Долго и нудно она говорила о необходимости образования, о том, что без него сейчас никуда. О том, что Павел мальчик способный, но неорганизованный и его надо воспитывать. Во время её бубнёжа Устинья то и дело предлагала ей покушать, а сама думала, мол какая эта училка. Учительница должна быть корпусная, высокая, видная должна быть женщина. А у этой чему научишься…

В конце беседы Устинья всё же всучила гостье кусок свежего хлеба, и та запила его молоком. В дорогу Устинья сунула ей кусок сала и обещала надрать Пашке уши.

– Ну, что вы, – возразила та. – Это непедагогично.

– Ничего! Зато полезно!

Ночью Устинья вновь услышала стук. Она поднялась, оделась и пошла по тропке к кузне. Уже на подходе она увидела приглушенный свет и всполохи огня в оконце кузницы. Дверь была приоткрыта, и Устинья сразу увидала сосредоточенное лицо внука Павла над горящим горном. Он бил молотком по подкове на наковальне и заправским жестом держал её над огнём. На руках у него были дедовы верхонки, и дедов фартук опускался с груди до пола…

– Вот кто у меня тут по ночам бедокурит! – сказала