Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Софийка спала первый раз за все годы спокойно, обняв детей, сопевших с нею рядом на высокой пуховой перине, которую подарила им Устинья…

На другой день, отдоившись и накормив всю детвору усадьбы, Домна с Евдокией подались на погост, к могиле отца Никодима. Евдокия упала плашмя на могилу отца. Снег пробирал её до костей, но она как бы не чувствовала холода. Слезы подтаивали ложбинку у её лица… Все скитания их с батюшкой пронеслись в её сознании, и его лицо последних изгнаннических лет вспомнилось ей со всеми его чертами…

Она плакала тихо, как в детстве, прося у отца прощения и помощи, до тех пор, пока Домна не подняла её.

– Ну, будет, будет!.. – Она отряхивала свою любимицу от снега. – Он и так всё знает и всё видит… Это ж батюшка наш… О, Господи-Господи… Ноги-то чё ломит? К снегу, видать… Ну, куды валит! И валит, и валит!

Она бурчала только про себя, глухо, безостановочно, как привыкла разговаривать сама с собою в своих скитаниях. Прекратив их, Домна стала полнеть и быстро превратилась в прежний бугор с белыми куделями волос, торчавших из-под платка, застиранного до дыр. И не потому, что у неё нечего было надеть, просто она не любила носить новую одежду, считала это грехом. В своих текущих то речкою, то бурным потоком одиноких речах Домна кляла в основном старопрежних обрядцев, всегда предававших её по гордости и корысти…

На неделе они с Дуняшкой поехали за Баево проведать мать Дуняшки, бывшую матушку Антонину. Ничего от матушки в Антонине не осталось. Да и в прежние-то времена, когда отец Никодим ещё был в силе и служил, в ней мало что напоминало русскую матушку…

Евдокия с Домной приехали в дом сестры Антонины, где она доживала свой век, ранним утром на попутке, идущей сдавать молоко на молочный завод. Долго стучали в ворота, наконец им открыли. Тетка не узнала Евдокию, зато сразу узнала Домну и скривила губы, соображая, что та прибыла проситься на постой.

Пока гости выкладывали на стол гостинцы – мороженое молоко и сало да платки с вязаными носками, вышла матушка Антонина. Сестры были похожими. Только Антонина стала совсем сухой, с желтоватым пергаментом кожи, точно осенний лист. Кажется, тронь её – и она рассыплется крошевом.

– Мама! – робко окликнула её Евдокия.

Антонина подняла на неё свои роговые очки и внимательно вгляделась в гостью.

– Дуня, что ль?

– Дочь не узнает, – буркнула Домна. – Дочиталась.

Всю свою жизнь Антонина только читала. Страсть к чтению усиливалась с каждым годом её жизни. Она читала всё подряд, мало осознавая, что и кого… Всё, кроме Библии… Её она не читала никогда.

– Мне мужа-священника хватает! – говорила она.

Кроме того, она была и дочерью священника. Отец Никодим, будучи семинаристом, женился на ней по неписанному для клира закону, когда тот, кому предназначался приход, был обязан жениться на дочери старого священника. Молодому семинаристу Антонина показалась строгой, самоуглубленной, поскольку уже читала всё подряд…

– Какая ты стала! – сказала Антонина разочарованно. – Никто из детей моего мужа ничего не добился в жизни! У тебя много детей?..

– Ты всегда была дура, – рявкнула Домна. – Всегда! На себя глянь. Чё из тебя вышло.

– Мама! – тихо сказала Евдокия. – У тебя много внуков… Они все очень хорошие.

– Ну, ну, – потускнела Антонина.

Евдокия глядела на мать, которая и в детстве том была далеко от семьи, и сейчас ей не интересен был никто из той жизни и этой семьи…

– А Алексей! – вдруг напомнила сестра Антонины. – Он ведь партийная шишка. У самого Хрущева в аппарате!

Домна кипятилась до самого автобуса.

– В ней нет ни живой кровинки! – заявила она. – Отпавшая она, пропащая… Ничего, сёдня уедешь и всё забудешь. Сучонка старая. Даже чаю не дала горло промочить…

Провожали Евдокию всем семейством.

– За детей не боись, – уверила её Устинья. – Мы с Домной в обиду не дадим татарчат твоих. Да и Володька с нами. Мужик же… Ты его Пашку видела?

– А как же! Он так на деда похож!

Жена Володьки, младшенького их с Василием сына, стояла рядом с ним. Крупная, породистая, деревенская, Марией звать. Она держала за руки Павлика, их с Володькой сына, и чем-то очень напоминала молодую Домну.

«Все повторяется, – грустно подумала Евдокия. – Из рода в род… Закон, что ли, такой…»

Пришла машина, которую за большие деньги заказал Владимир, чтобы подвести мать в Баево… Евдокия села с ним в машину и оглянулась. Савиновы стояли гуртом тесным, частым и махали ей вслед. Машина тронулась, и её семейство всё отдалялось и отдалялось, оставаясь на месте. Она видала слезы на глазах у Софии и Домны, и упорный ярый взгляд Устиньи. Она первая повернулась и пошла в дом…

* * *

Устинья торопилась домой, потому что подоспело тесто на хлебы и пора его выкатывать. Дома она выложила его, вкусно пахнущее, мягкое, послушное под руками. Она разложила его в формы, расшурудив догорающие угли печи… И пока хлебы подымались, она из остатков теста налепила пирожков с оставшейся от завтрака гороховой каши, и с капустой. Она сунула пирожки в первый жар, в это время прибежали ребятишки, провожавшие Евдокию. Устинья вынула готовый лист пирожков и ахнула, не донеся его до стола. Он был пустой. Она сунула другой лист в печь и тот не донесла до стола. И странное чувство накатило волной на неё. Это была волна счастья. Но не такая, не испытанная ею в ранней той молодости, когда она встречалась с Пантелеем, а новая радость, долгожданная, которую уж не чаяла познать.

До рассвета Устинья вышла во двор усадьбы, села на ту же рассохшуюся дёжку. К утру подморозило, и звёздная сыпь была ярче и как бы праздничнее над белой землёю. Устинья глянула на усадьбу. Окна всех домов светились на кухнях и белый дым столбиком отходил к небу из всех домов савиновского двора… И вновь знакомая волна счастья окатила её. Это было и счастье, и прощение Божие. Во всех домах были дети, и шкворчали яичницы, и доставались валенки из печей… И во всех домах зиждились её кровь, её ожидание и забота о усадьбе старого Сидора, их с Пантелеймоном любовь, и страдание, и будущее кузнецовского корня…

Она утерла слезы, отогнала собаку и открыла дровяник, чтобы и над её домиком задымила печь…

«Хорошо, что я тогда выпросила Володьку, – подумала она. – Вишь, оно как получилось…».

Владимир, Володька, младший сын Василия, сжился с деревней сразу и так, словно