Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

«И где видал? – только подумала она. – Уродился же весь в прадеда…»

– У нас нынче уроков нет, – предупреждая её ворчание, сказал Пашка. – Кто-то в космос полетел.

– Чего ты брешешь? Кто куда полетел?! Счас ремень возьму!

– Смотри. – Пашка показал ей выкованный гвоздь. – Я сам сделал… – Он поднял клещи с огненным гвоздём, и лицо его было торжественно счастливым.

– Баба, баба, бабя Катя! – по тропке бежали племянники, все хором с розовыми от волнения лицами, кинулись обнимать ее, цеплялись за юбку, радостно прыгали.

– Чего ешо?!

– Баб Кать, человек в космосе! Человек в космос полетел!

Екатерина повалилась на крыльцо кузни, а племянники прыгали вокруг, орали так, как орала когда-то чуманская ребятня в День Победы…

– Ты слыхал! – Тетка обернулась к Пашке. – У космос полетели… Кому нужен твой гвоздь. Учиться надо!

Павел осмотрел гвоздь, бросил его в воду. Зажал кусок железа в клешнях, распалил его на огне и стал отчаянно бить молотком по наковальне. Бил сосредоточенно, яро, не слыша крика своих братьев и сестёр…

И бил, бил, бил. У него была радость и другое предназначение на земле…

После обеда всё село собралось в громадном застолье. Пили свой, выгнанный к скорой Пасхе, самогон, пели «Ой ты, рожь», плакали, целовались… Ребятня радостно прыгала вокруг, играла в чику и классики. Уже снарядили лапту.

Не было среди них только Пашки… Он правил новый гвоздь в кузне, чтобы подковать свою любимицу-кобылу и спасти её от живодерни…

В этот день его отец Владимир вышел на тракторе в поле и вспахал первую этой весной борозду. Он выпрыгнул из кабины, обеими руками загреб землю, поднес к носу. Голова его мутилась от терпкого, глубинного, живого духа земли. В лучистом небе пел жаворонок. Владимир отёр землею лицо.

– Весна! – громко сказал он. – Весна-матушка!

Жизнь обретала надежную устойчивость, подлаживаясь в древний, нерушимый ряд. В порядок…

26 марта 2023 г.

Великий пост

Крах

Друг

Култук извилист, как кровеносная система человека, и потаён, как его совесть. Если смотреть на посёлок с крайней сопки серпантина, то сразу ослепит сияющая бездна Байкала. Потом глянешь на бугристую зверину Хамар-Дабана, заросший вековым сосняком его тёмный хребет, Слюдянку на дальнем берегу, укромно притулившуюся к лапчатому подножию этого древнего и могучего образа змия. И только потом нестройно и развалисто, как смертельно уставшее стадо, подвалит к сопке поселение Култука, разношерстное, разнокалиберное, с сереньким пробором бегущего в Тунку Московского тракта. Зелёным летом и златотканой осенью, когда посёлок весь не виден, он кажется небольшим, а вот как оголится зимою, разглядишь все его скачущие по сопкам и распадкам улочки и переулочки, хуторки и отдельные, заброшенные уже, домишки. И тогда увидишь его целиком. Он крупный и ладный…

Култук живёт по низинкам, в распадках, расщелинах, и потому день его короток, а ночи темны и непроглядны…

Говорят, он гораздо древнее обозначенного его более чем трёхвекового срока, но старина мало наследила на этих топких прибайкальских берегах. Может, потому, что первые его века в основном населяли кочевые тунгусы. Они останавливались в юртах ненадолго. Грудились вокруг редких русских изб и уходили по потайным, только ими знаемым тропам, оставляя за собою ребристые остовы после юрт и золу кострищ.

Старина посёлка гремит кандалами каторги, её этапами, и терпким потом неволи. В начале прошлого века здесь гнездились разбойничьи шайки… Тракт-батюшка, он всем кормилец. Он всех укроет. Тайны его выветриваются ветрами, как листва по осени… Во мхах тайги прячется… Ветра в Култуке непрерывные… Во-первых, ветряная жила надувается здесь особо после листопадов и дует всю зиму, да так, что снегу почти не остаётся. А во-вторых, лес вырубили, ветряки летят разгульно, напрягаясь до ураганов, выметая всё до промёрзлой земли, обнажая ухабистые пути и огороды, заставляя култучан топить печи с утра до вечера.

Тускло, холодно, неприютно в прибайкальском посёлке зимою, и я, считавший себя если не знатоком, то ценителем старины, не любил его. Современный Култук постсоветский… послевоенной постройки. И я не понимал своего друга Глебушку, который ещё при Советах купил дом сходу, на скорую руку, у Савки-цыгана. Купил, посмеиваясь над собою, и историю покупки, уже переплавляющуюся в легенду, знают все гости Глебушки.

Сам Глебушка, эдакий славянский детина, белесая, часто мигающая громадина. За богатырский рост я в шутку прозвал его Филипком. Детская простота его, столь редкая в наше время, сообразна его телесам, а потому народ крутится вокруг него водоворотом. Он, как берег, кто ни прихлынет – всех примет…

Дом, который купил Филипок у старого цыгана, строил кузнец Василий. Цыган Савелий, по жизни и духу, как и положено цыгану, скиталец. Цыганка его сгинула на крутых перекатах жизни ещё на заре его разбойничьей юности. Он и имени её не помнит. Попал в Култук со своим табором, возвращаясь из Монголии, где он и оставил в степной выветренной земле свою юную цыганку, которую меткий монгол подстрелил вместо зайца…

В Култуке ему понравились сквозные, беспрерывные ветра, сходные с его кочевой жизнью, и молодая бурятка Айна… Думал, останется на сезон, а там догонит табор… Но его позвали в кедрачи бить шишку, потом лущил… Продавал на тракте… Копейка по тем временам была увесистой. Он купил себе доброго хрому сапоги, бросил бурятку, которая принесла ему чистого бурятенка. Этого Савелий не стерпел, ушёл в заброшенный железнодорожный пятистенок. Из него он и ушёл на войну. Воевал с десантом на Кавказе, где и встретил крымскую татарку Загиду́, которая спасала его в заброшенном родовом зиндане. Кормила-поила, мыла раны козьим молоком, и лунной ночью вывела его на потайную горную тропу и поцеловала. Этот поцелуй сочных и горячих девичьих губ цыган помнит всю свою жизнь.

Вернулся он в Култук… Табор его война раскидала, как колокольный трезвон стаю голубей со звонницы. Несподручно стало ему скитаться одному. В Култуке Савелий пристроился к конюшне, пока был колхоз… Жил там же, на отшибе старого железнодорожного полустанка. Бабёнки иногда водились, но всё студёные какие-то… Безбытные… А он всё думал о Загиде́… Ещё в колхозе Савелий сошёлся в застольной дружбе с кузнецом Василием. Тот жил со своей старухой в самом конце глухого распадка. Как и большинство послевоенных домов, это был самострой, с «голландкой» на «стаканах», то есть громадных чурках из листвяка. Огород Василий корчевал сам, сам сладил себе шитик, смолевал его на берегу Байкала и рыбачил