Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Варвару встретили радостно. В доме были гости по случаю проводов Василия на пенсию. Вся родня была в сборе. Со времен Любиной свадьбы в доме не бывало застолий. Варвара жадно оглядела всех. Евдокия поблекла, а отец в свои годы был красив, статен, чуть обрамлён сединою, с тем же дерзко-юношеским исподволь взглядом… Приехал из Чуманки младший сын Володька. Он обосновался крепко в деревне предков, привел в дом Василия, отца своего, симпатичную повариху, уже родились дети. Двое. Володька сильно сшибал на мать, но был улыбчив, мягок и всё старался отойти в сторонку…

Семейство собралось большое. С внуками, женами-мужьями… Евдокия была грустна и молчалива…

Утром Варвара вышла в огород, по тропке подошла к татарнику. Евдокия, накинув свою телогрейку, пошла за дочерью. Варвара остановилась у татарника, глянула за болота и не увидела татарского аула.

– Мам, а где?!.

– Дак! Сожгли их… Давно уж… Как Софья уехала, так он и сгорел… Сожгли.

– А кто?!

– Да мало ли кому они насолили. Народ-то дикой. Зря ить сюда не сошлют…

– А мы?!

– А мы здесь сами, волей своей поселились. Потом им отходную дали… Как потерпевшим. Они терпели, а мы на курорте жили…

– Мам!

– И не спрашивай! Уехали все, и твой татарчонка с имя. Поди, уж пятерых жен имеет, о тебе и думать забыл…

Перед отъездом Варвара вновь встала у татарника. Млел последний из вечеров золотого бабьего лета. Закат пылал над стоячими водами болота, предвещая скорую ненастную бурю. Варвара смотрела на сквозную дыру вместо аула, где когда-то жил Алмаз и вершилась первая их любовь и шершавый тот поцелуй. Она уехала от этого болота девочкой, не желая того… И благодарна была родителям, что услали её в серый величавый Питер, хотя страдания её казались тогда непомерными. И как она тосковала тогда по этим местам… И не случись того, не возобладай тогда мудрость матери, она бы не встретила своего учителя и не узнала бы пути своего многострадального народа, его беспощадную бесконечную битву за своё пребывание на этой земле. И познала историю своего рода, одну прочную, суровую, невидимую вервь, вплетенную в хитон Божий, которая не прервалась и не загнила, сколь ни страшно и жестоко не было её плетение… Она уже много поняла о своем народе и о чуждых ему, познала, что не все равны народы и как опасно их смешение… И вышла бы она за Алмаза и соединила бы в себе несоединимое, и сотворила бы шаг гибели для рода своего… И всё как жаль было того аула и болота, которое, казалось, изменилось с тех пор и что-то потеряло в себе… Или она сама, изменившись, потеряла что-то в себе.

Дома Евдокия сунула ей конверт с письмом. Это была весточка от Софии. Она писала, что её выдали за несколько баранов за старика в горный аул. И что с нею его жены обращаются плохо и она думает только о доме и боится потерять своих двоих детей… Евдокия спрятала конверт под фартук и заплакала.

– Я молюсь за неё. Отцу не проговорись… Он не переживёт…

* * *

София появилась в доме на болотах годом позже, ночью метельной зимою. Евдокии показалось, что кто-то скребется в окно. Но в заснеженной мути она ничего не разобрала. Все же выскочила в сенцы, откинула крючок. В метельном вое темнели три тряпочных снопика.

В домашнем тепле первым раскрутился большой снопик.

– Мама! – воскликнул он. – Мамочка!

Это была София. Евдокия обмерла. Когда раскрутили маленькие снопики, то среди шалей, шарфов, шапок и шапочек, брошенных на пол, оказались два татарчонка, лупоглазых, крошечных, румяных от мороза.

Евдокия села на табурет, не в силах вымолвить ни слова, а София упала на колени, уткнулась носом ей в подол, и сквозь её рыдания Евдокия только и слышала:

– Мама! Мамочка! Наконец-то!

Во след за ней ревели дети. Василий, оглушенный общим ревом, метался по дому, не ведая за что хвататься.

Евдокия глянула на мужа и тихо подсказала:

– Успокойся! Согрей детям молока. Это твои… наши внуки… Ну, куда ты поперся, в сенцах молоко на полке справа. Да сало достань из сундука…

Когда накормили и уложили детей, София тихо рассказывала о своей угнетенной доле в Крыму у татар. Как была продана, как издевались над ней взрослые татарки, особенно старшая жена Зулия. Как она рожала одна в стайке для баранов. Как бежала с детьми, продавая дорогой свадебное золото…

Василий слушал молча, лежа на лежанке у печи, и думал: «Вот что значит связаться кровно с чуждым народом…» Амину он вспоминал редко. Язвой была она в его жизни. Саднила на сердце…

– Мам, там советской власти нет. И не было никогда!.. У них свой закон… Смерть – и концы в воду… Мам, они убьют меня. Найдут и убьют. И детей заберут.

– Не найдут, – решительно сказала Евдокия. – В деревню уедете. Устинья тебя в обиду не даст. У нее мышь не проскочит… Никого не пустит…

* * *

Евдокия сама повезла Софью с детьми в деревню. На мужа не надеялась – не расскажет ничего путём. И детей ещё не убережет. Да и могилу отца надо навестить и мать попроведовать…

Устинья гостям обрадовалась. Долго смотрела на детей Софии, сразу соображая, куда их устроить.

– К каланче пойдете. Она счас редко дома бывает.

– А Зойкину девку куды? – спросила Домна.

– Их двое. У Матроны пусть живут, в флигеле. А татарчатам простор нужон. Вон ить мужик у них!

– Мы русские! – с жаром воскликнула Софья.

– А мне все равно! Хоть китайцы! Раз Васькины внуки, значит, мои… правнуки.

Екатерина спокойно перешла во флигель Матроны. Она давно о нем думала. Её любимица Зойка, хорошенькая пустоголовая куколка, родила без мужа, опять же девочку, которую бросила на руки тетки, её воспитавшей, и скрылась где-то в городе Баево. Девочку она назвала Маринкой.

Сама Екатерина давно на пенсии. Изредка, помогая совхозу, выходит на поле. А так сидит дома – нянчится…

– Крапивное семя, – ворчит Устинья вослед своей внучке, изредка бывающей в усадьбе.

– Чё ты их так не любишь, – иной раз волнуется Екатерина. – Твоя же кровь.

– Не моя! Винникова… Я свою дуру честным макаром замуж выдала! Винниковы они…

Вечером за пирогами Евдокия рассказала всю историю Софийки. Екатерина плакала, Домна погрозила рыжим в крапинку от старости кулаком: – Пусть только сунутся. А Устинья слазила в подпол и достала сушиться старое, ещё Сидорово, ружье. И вилы приготовила поближе