Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Евдокия заплакала, а Устинья, не веря ушам своим, всё частила, как будет внучонку хорошо! Под конец добавила:

– Не то татарва его здеся загубит…

В доме нависла напряженная тишина. По отъезду Устиньи дом Савиновых совсем опустел. Осенним призывом проводили в армию Василька. Евдокия осталась с Софийкой. Девочка росла волчонком. Она не грубила, не хулиганила, как Варвара, но и не ластилась. От гостей пряталась! Из дому выходить не любила – боялась, что её выбросят из дома и назад не пустят. Жила, словно в людях, а не в родном дому.

Как-то под Рождество Поля Брагина между другими новостями сообщила Евдокии, что утопленницу-татарку давно нашли, её мужа расстреляли, а могила Амины провалилась. Она похоронена где-то на окрайке поселкового погоста под каким-то номером. Весной, уже на Радуницу, навестив свои могилы, Евдокия отыскала у леса проваленную яму. Пришла на неделе с лопатою и подняла захоронение. В конце месяца посадила на могильном холмике анютины глазки… Ухаживала за могилкою, как за своей родственницы. Иногда сетовала на Василия, совершенно равнодушного к её стараниям.

А когда Софийка пошла в школу, Евдокия привела приёмыша на могилу её матери. И уже после они ходили на погост вместе… Вдвоём…

* * *

Варвара вошла в столичную жизнь, как нож в масло. Во многом этому помогли матушки Елизавета с Евпраксией – Пелагея с Матроной, которые приняли её как родную дочь. Матрона водила её по Ленинграду, любимым своим местам. Там, где она когда-то встречала великого князя Иоанна, а Пелагея знакомила её с ленинградской знатью и богемой, которые были большими охотницами до знаменитого профессора, хирурга и монахини в тайном постриге (о чём знал весь город) Пелагеи… Варвара видела, каким почетом и уважением пользовалась эта седая женщина, и ей иногда было странно и грустно, что её тетушка Матрона и доли не имела от славы своей подруги, хотя они прошагали вровень через войну и мир и всё делили пополам: и нужду, и трудности. Всё, кроме наград и почёта. Матрона все же оставалась тенью Пелагеи, чем-то вроде домработницы.

Сама Варвара жила шумом и гвалтом студенческой жизни, беспрерывным бегом по лекциям, этажам, за автобусами и трамваями.

Но, главное, у неё появился светоч всей её жизни. Это был её учитель, академик Борис Александрович Рыбаков. Его лекции она не пропускала. Слушала во все уши, смотрела во все глаза на него. Как-то незаметно и просто вошли в неё понятия: язычество, истоки, урочища, мифы, культуры… Её интересовало всё. Потому училась она без напряга. Ещё и потому, что опека над нею была обильная, сытная. Женщины любили её и одевали добротно. Хотя обе и досадовали, что Варвара не пошла в медицину. Всё остальное казалось им баловством, а народ надо лечить.

По целому лету Варвара пропадала на раскопках, культурах, экспедициях, вилась за своим учителем, как нитка за иглою. Грузнеющий, русоволосый, с глубинным внутренним взглядом светлых, с искринкой глаз профессор исподволь следил за пытливой ученицей и думал со временем взять её в свой отдел. Нередко он приходил к матушкам, и тогда Варвара мышью забивалась в угол и не пропускала ни слова, выходящего из его уст.

Они часто спорили. Особенно задиралась Пелагея. Она отметала язычество русских как факт и враждовала с ним, признавая только православие.

– Язычество славянское, – он подымал палец, – это исток народного мировоззрения… Русское начало… Если хотите. Без него невозможна жизнь нации. Именно славянское язычество послужило основанием всех мировых религий!

– Разве не иудейство? – насмешливо спрашивала Пелагея.

– Ни в коем случае. Только как противоборство! Опять же на то и щука, дабы карась не дремал!

Иногда Варвара закрывала глаза, и тихое её болото, их засыпнушка, мать, стоящая у ворот… Алмаз, бегущий к ней навстречу, так ясно выступали в сознании, но потом всё отдалялось… Туманы веков, народов и религий из лекций учителя, каменно-серый Ленинград… Болота исчезали из памяти… Они, окружавшие устье её жизни, как начало реки, забывались в её сознании, и возврат к ним был невозможен…

* * *

Софийка росла споро. Она тянулась, как молодая веточка на зрелом дереве. Василий, брат её, когда вернулся из армии, встретил уже не ребенка, но девочку. Татароватость её выдавали и скулы, и узкие прорези глаз, и темные толстые косы. Но цвет синих глаз был от Василия-отца. Очень послушная, молчаливая, руковитая, она всему научилась быстро: и вязать, и шить, очень помогала Евдокии, но с семьей не слилась. Иногда Евдокия хотела, чтобы Софийка нахулиганила, чтобы она по-матерински простила дочку, но приёмыш была ровна и смиренна… Как чужая…

Евдокия всё чаще замечала, что девочка подолгу глядит в сторону аула, а однажды застала её у татарника. «Сколь волка ни корми, – грустно думала Евдокия, – он всё в лес уйдет… Татарка, она и есть татарка».

Евдокия одевалась просто. Она почти не снимала, вросла в свою телогрейку. Платки редко меняла. На ногах резиновые калоши на толстых, грубой вязки носках. Потому старела стремительно. Плюшевый жакет быстро вышел из моды, но и в пору своего пика он не радовал Евдокию. Со дня венчания они с Василием ни разу не соединялись как супруги. Спали раздельно. Василий был занят тяжелой работой и строительством флигелька, который он надумал возводить для Василька.

«Так я и прожила в блуде», – грустно думала Евдокия, глядя на красивого мужа, которого и годы не портили.

Вскоре Василёк привел в дом молодую жену, простую, деревенскую, под стать ему… и перешел жить во флигель, своей семьёй…

Зарплату мужа Евдокия сразу делила на узелки, которые сгоношила из старого платья. Распределяла просто: на налоги, за свет, на уголь и дрова, десятку Варваре и на мясокомбинат через болото. Обутки, школа… Вся копеечка была учтена и шла по назначению.

В эту весну Евдокия начала думать о платье для Софии на выпускной вечер в школе. Падчерица вытянулась, превратилась в стройную, яркую девушку. И платье надо было шить новое, не перешивая из старья… Долго ходили с нею по магазинам. Евдокия предлагала девушке немаркие, сдержанные тона материала. Но Софийку тянуло на блеск, игручесть… Купили тот, какой она выбрала сама.

На выпускном София выглядела принцессой. Все отметили её наряд, платье шили в ателье мод, и красоту… А Евдокия заметила золотые серьги в ушах девушки… Она помнила эти серьги. Это были серьги Амины. Дома в ушах Софии сережек уже не было… На другой день Евдокия увидела дочь у татарника. К ней направлялась старая Гуля…

Вечером Евдокия уселась у окна штопать мужу