Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

С Евдокией они почти не общались. Каждый делал своё дело по хозяйству, дети жили своей жизнью. Ими ведала Евдокия. Как-то, глянув на аул, Василий заметил милиционеров. И на другой день тоже милицейская форма мельтешила вокруг сакли Амины… И тихо как-то стало в «татарстане». Гуля – и та затихла.

У Евдокии Василий пытать не стал, а расспросил Полю Брагину:

– Что-то татары притихли, – осторожно начал он.

– А то ты не знаешь?! – усмехнулась Поля. – Девку твою убили! Муженёк, за любовь с тобою. У них ведь законы, ты же знать должон. Они свою бабу по закону бьють.

Скудное лицо Полины замкнулось совсем.

– Девочку вот жалко, дочку её. Говорят, твоя дочка-то!

– А что с нею? – холодея, спросил Василий.

– Дак выбросили приблудную. В стайке с овцами спит. Босиком ходит. Хоть бы кто её в детдом определил. Приблудную-то. А вам, кобелям, деток не жаль. Помрет, поди, скоро…

Василий понял, почему стоит у изгороди и подолгу смотрит на аул Евдокия и зачем бегает к сакле с узелками Варвара, и куда девался детский полушубок Вовочки.

Уже в декабре, в самые морозы, когда печи в доме затопляли утром и вечером, Евдокия вдруг исчезла со двора.

– Где мать? – прогремел Василий.

– А я знаю?! – фыркнула Любовь и налила отцу в алюминиевую чашку горячих щей.

– А я знаю! – радостно закричал Володька. – Я видел! Она пошла сестренку нам покупать.

Василий поперхнулся и закашлялся.

Евдокия вернулась домой в сумерках. Пришла с Варей. Сама несла в руках укутанный кулёк. Поставила его на табуретку, размотала. Среди теплого шмутья на табуретке сидела девочка-ребенок. Чумазая, смуглая, синеглазая, с русыми кудряшками на затылке. Все молчали, глядя на неё. Молчала и она, в упор глядя азиатским вырезом глаз на печь. Взгляд её был живым, острым. Глаза ясные. Это были глаза Василия…

– Я нянькаться не буду! – заявила Любовь.

– Я буду! – сказала Варвара.

– И я! – закричал Володька.

– А мамка за неё нашу козочку отдала, – настучал Василёк.

Вечером, после ужина, промывали девочку в трех водах. Евдокия смазала мазью её ранки и ссадины. По всему тельцу ребенка цвели синяки от ушибов и побоев… Кормила её Евдокия с ложечки. Ребёнок ел жадно, пил захлебываясь. Евдокия уложила девочку рядом с собою. Варваре отвели угол за печью, а Евдокия села за машинку шить из своей юбки приёмышу платьице…

В воскресенье она унесла девочку в церковь и окрестила её. Вернувшись, сообщила:

– Её имя София. Сонечка у нас будет.

– Еврейка что ль? – вырвалось у Василия.

Евдокия молча посмотрела на мужа долгим презрительным взглядом.

Девочка росла очень тихой. И совсем не разговаривала.

– Она что, немая? – с тревогой спрашивал Василий. – Он узнавал в лице ребенка черты Амины и волновался.

– Она русский язык не знает, – неохотно отвечала Евдокия. – Не слышала…

Соня очень боялась открытых дверей и начинала жалобно плакать, когда они открывались.

– Боится, что её выбросят, – догадывалась Евдокия.

На неделе она выправила метрики для девочки, записав себя матерью, Василия – отцом.

– Софья Васильевна, – ворковала она над ребенком по утрам. – Вставай, кушать будем…

* * *

В капельный март, в самом его начале, померла алтайка Зинка. Она отошла у окна Васильева дома, на том месте, котором просидела все последние годы своей жизни. Утром ещё Устинья колола дрова и подумала, что у алтайки с вечера труба не дымится. А Екатерина приносила ей поленницу ешо в обед. Воткнув в чурку топор, Утя вошла в дом.

– Чегой-то печи-то не топишь? – спросила с порога.

Алтайка не ответила.

– Оглохла, что ль? – Устинья тронула бывшую невестку за плечо и отпрянула. Алтайка была ледяною…

– Ну вот, дождалася Ваську! – усмехнулась Устинья.

Её никак не тронула смерть этой женщины. Она досадовала только на то, что та не досидела у своего окна до оттепели, когда земля отойдет. А ныне землю копать дорого. Одной бутылкой самогона не рассчитаешься. Поди, две возьмут… А то и три…

Об алтайке Зинке никто не печалился. Хоронили тихо. Никто обвыть не пришел. Провожать за гробом шла только безответная Екатерина. Напекли блинов к вечеру, а никто не пришел. Забыли, а если и помнили, то не любили. Скакала по селу, что ветер в поле, пролетая мимо окон. Гонялась за молодыми мужиками. Многих, донося, посадила…

– Жил человек, а слезу по ней и пустить некому, – вздохнула кротко Екатерина.

– Поди, и со мною то же будет, – заметила Домна.

Она совсем слаба на ноги стала и на погост не пошла.

– Кол ей в землю, – зло обронила Устинья, макая блин в чашку со сметаной. – Беспутая баба была.

– Грех так говорить, – урезонила её Екатерина.

– Грех ей! А кто наших мужиков порешил, Ивана твово упёк? Дура ты, Катька!

Екатерина и отписала в Иркутск о смерти алтайки. Письмо отцу прочитала Варвара. Когда дети уснули, Василий подошел к Евдокии, стиравшей на кухне его рабочую рубаху.

– Пойдем распишемся! – глухо предложил он.

Евдокия мокрыми красными руками отвела полуседую прядь со лба и промолчала.

– Ну чего ты! Будет нам собачиться. Забудем всё. Мы уж седые… Дети у нас! Пятеро…

– Посчитал!.. Глянь-ко! Грамотный…

Больше об этом они не говорили. Да и вообще не разговаривали почти. Евдокия растила детей, иной раз передавая в отлучке бразды правления старшей, Любе, которая обильно награждала младшаков цепким ворчанием и оплеухами. Варвары дома почти не было, она скрывалась на болотах и у Ангары. За нею обычно исчезал Володька, которого она нещадно шлёпала, чтобы отвязаться. А Василь, такой же высокий, гнучий, любимец матери, схожий со своим дедом Пантелеем, он любил что-то мастерить, строить… С отцом. Малая, Сонечка, ковыляла среди всех, цепляясь за подол Евдокии, которая так привязалась к ребенку, словно родила её сама.

Весна не торопилась в этому году побывать в Сибири. После ранних соплевых оттепелей морозило, шли снега, земля вдовела без солнышка, и Василий, который с зимы норовил выкопать погреб, досадовал на погоду. Земля не отошла, лопата наполовину не входила в мерзлоту.

В выходной Василий все больше находил себе заделье на дворе, чтобы не маячить перед глазами хозяйки. Он решил, что пора выгребать лёд из погребной ямы. Всё одно тепло на носу. Вынося последние ведра грязного льда в огород он, глянув на аул, увидал Варвару. Она прошла повдоль саклей и скрылась в лесочке. За нею сразу выскочил Алмаз. Пока Василий, соображая, чесал затылок, маленькая Софья, выскользнув