Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Она сказала это резко, решительно. Трусоватая Надейка, как мышка, юркнула со двора. Устинья долго и подозрительно смотрела во след дочери в рассохшуюся щелку двора. Она отрезала дочь от сердца, считая, что для нее сделала всё, что можно было сделать по закону родительницы. Она её подняла, научила всему, что должна знать и делать девица и в дому, и в хозяйстве, и шитьё, и мытьё, и кухня, и пекарня – всё умела Надейка, и как скотинку держать. Устя честью выдала дочь замуж во дворы купцов, и по закону Надежда – Винникова. Но Надейка неслыханно обесчестила родителей! Может, Пантелей и пострадал за непутевую дочь! А сердцем Устинья от начала жизни любила только мужа своего Пантелея. Тяга неусыпная была только к нему. Молодому, молчаливому, неотступно следящему за ней темными крупными глазами. Послушному, как телок… В ней жил чуть схваченный окалиной и дымком просоленный запах его тела, его глуховатый голос. Частый кашель кузнецов… ковалей…

Часто по ночам она бродила по двору между домами, и ей слышались повизгивание наковальни и грохот молота. Она подходила к кузне, трогала крепкий замок…

Двор пустел. Уехала Зойка учиться на медсестру. Собиралась уезжать Матрона.

– Не могу, – говорит, – отвыкла я от Чуманки. Да и церкви нету…

Оставались Екатерина, все мысли которой были о Зоеньке своей. И тоже, видать, переберется поближе к ней… Да алтайка, сидевшая, как тряпичная кукла, у окна Васильева дома. Нарумянившись с утра, неутомимо злая, твердившая о муже Василии… Как ни крути, а разорена усадьба…

Матрона уехала рано утром. Уже сильно несло осенью, на картофельном поле серебрилась изморозь, на убранных полях гуляли ветра, и рыжая отава сиротливо жалась к земле.

– Ну, бывай! – просто сказала Утя, открывая Матроне ворота.

– Чего ты мне ворота открываешь? Я не покойник! Через калитку выйду!

– Для меня вы все покойники… Никто из вас не вертается назад. Поди, и весточку не пришлешь.

– Пришлю! – пообещала Матрона и пошла к дороге.

Устинья затворила за нею ворота. Прошлась по двору, села на бок рассохшейся дёжки. «Вот, – привычно думала она, – пропадает двор кузнецов! Три дома заживо гниют. В Васькином грибок в подполе завелся. Екатерина кой-как свой доглядывает, да какие бабьи руки. Ей и не до дома… Зойку бы доглядеть. Нынче бабы хорохорятся, – думала она. – Прям беда какие вольные, а приглядись, кого они стоят! Да тьфу! Старый Сидор живой был, усадьбу держал, что картинку. Щепки во дворе не валялось. Гнилья – ни-ни! А ныне… Чего он, бабий двор, может? Готового и то не сохранили…»

Домна встретила её на крыльце.

– Не горюй, – сказала. – Сядет на самолет – и ту-ту, как орёл, до столицы!

– Или как ворон до погоста.

– Копейку-то до Васьки передала?!

– Ну, чё спрашивашь… Конечно!

– Не сердися! Скоро и я пойду к своему братцу. О, Господи… Я ведь всю матушку Расею обошла, а в Питер не заглянула. Все по лесам да деревням. А там, говорят, церквей, что грибов в лесу.

– Да порешили все церкви-то! Везде порешили.

* * *

В Питер Матрону манила Пелагея. Она писала, что квартиру ей дали хорошую. Две комнаты со всеми удобствами. Отдельная. И кухня большая, а домой придет – и слова молвить некому. Кузьма, их ангел-хранитель, умер. А без Матроны ей тяжело… «Приехала бы, медкарты привела в порядок. Помолились бы вместе…»

Матрона прибыла в родной уже давно ей город, бывшую столицу империи, в полдень. Осеннее солнце лучилось не по-питерски, крутилось в розовом круге, как палени́ца[3] в печи. Серый Питер под его горячими лучами как бы подрумянивался, розовел. Питер приветствовал Матрону. Матрона проехала к Зимнему, постояла у ворот, памятуя, что великий князь проходил с семьёй сквозь эти ворота, потрогала их чугунные узоры. Нашла госпиталь, где трудилась Пелагея. Ей отдали ключ от квартиры Пелагеи. Подруга ждала её…

Сама она явилась домой почти в полночь. Охнула, заплакала, села на диван, не сводя глаз с Матроны.

– Матушка моя! Елизавета! Как же мне ты нужна!

– И ты мне, матушка Евпраксеюшка!..

Пелагея побелела, пополнела, стала основательнее, поприземистей, с тем же твердым взглядом и повелительным выговором речи. Она давно не делала операций, только принимала, диагностировала, консультировала, читала лекции в институте, была членом множества комиссий, депутатом, лауреатом и пр. пр. Квартира её была большая и запущенная. Так же, как и дела, хотя она работала с пяти утра, приходила в полночь, да ещё и ночь прихватывала. О чем нимало не скорбела. Глядя на неё, Матрона первый раз подумала, что, не встреть она на заре своей юности Пелагею, у неё была бы другая жизнь. Может, была бы семья и сейчас внуки… Но разве такие встречи бывают случайными? Их посылает Господь!

– Ну вот, помолимся, поблагодарим Божью Матерь за встречу, – сказала она деловито, и Матрона вновь как очутилась дома, на своём, определенном ей свыше, месте.

С неделю она приводила в порядок квартиру Пелагеи, закупая мебель и ремонтируя её побелкой, покраской, новыми обоями и расставляя по купленным шкафам книги. Деньги у Пелагеи были, она часто и забывала сколько и где у нее лежит. Квартира посвежела, стала уютной и жилой. Затем Матрона вышла работать в госпиталь. Она разобрала кучи медицинских карт с пола. Проверила диагнозы с лечением. Все подписала под именем Пелагеи. Потом систематизировала, переписала её лекции… К концу работы готова была четко, как когда-то, ассистировать ей… Если бы Пелагея вновь заняла своё место в операционной…

Матрона быстро вспомнила и старый Питер, и нынешний Ленинград. Она сама покупала продукты в магазинах и иной раз вечерами поила чаем Пелагеину профессуру, которая за большим круглым столом окружала саму хозяйку, полную старушку, с лицом в мелких ямках, с морщинистой сеточкой щёк. Доброй, домашней, в круглых черных очках, с кучерявой сединой надо лбом. Матрона глядела на неё без особой нежности или зависти. Просто как на свою судьбу…

– Какие мы с тобой монахини? – вздыхала иной раз Пелагея. – Прихожане простые и то больше нас молятся.

– На чернавок-то и то не тянем, – соглашалась Матрона. – На остатке жизни, глядишь, исправимся?!

– На каком остатке?! Нас с тобой давно на том свете черти с фонарями ищут!

* * *

Зима накатила ранёшенько. Уже в ноябре земля окаменела, припудрилась первою крупкою снега, потом повалили большие снега, заметелило. Болота как народились заново, пустынно и чисто белея.

Василий больше не ходил мимо татарника на работу, шел по железке. Да и сама Амина, одно время часами выстаивавшая у татарника,