Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

обитель жила только чиханием, кормлением, цветом детской неожиданности нашего младенца. За это время квартира наша обросла бытом. Появлялись занавесочки, салфетки, посуда, кроватки и диваны. Из кухни без конца чем-то пахло… Зато книги стали мешать хозяйке, и я потихоньку увозил их Филипку. Там читал, перечитывал, оценивал этюды друга, и не заметил, как почти переселился к Глебу…

Как ни странно, Сева, мальчик наш, рос не избалованным, а очень послушным. Тихий даже какой-то, затаённый, очень похожий на мать… Такой ушастый лягушонок, с глубокими чёрными глазами… Он как бы предчувствовал свою гибель и всё думал о чём-то своём…

– Я выдрала его у Бога, – повторяла Ириша, – двумя миллиметрами своих яичников.

Супруга обрела полнокровный смысл жизни, с лихорадочной, присущей ей страстью, она творила из него гения. Ирина записывала его во всевозможные кружки, занятия. Бедный мальчик продыху не ведал, уча три языка и занимаясь в школе с математическим уклоном… Она хотела воплотить в сыне то, что безуспешно пыталась разглядеть во мне…

Видит Бог, я не хотел, чтобы наш Сева увлёкся роком… Но жена на мои доводы высокомерно усмехнулась и ушла в другую комнату. Очень она полюбила эту высокомерную насмешку, приговор моей отсталости от жизни. И наш послушный мальчик утонул в этой бешеной энергии, выплеснув в ней фонтан своей, задавленной матерью, от неё же унаследованной…

Через год его посадили на наркоту, и подростком он послушно сделал себе «золотой укол», оставил письмо, прося прощения… И умер!

Я осознавал и сам, что был неважным отцом, но та ненависть, лютая, ледяная, необратимая, которую источала ко мне жена после смерти сына, вводила меня в ступор.

Ирина возводила меня в убийцы сына. Её злорадно-ироничный взгляд пламенел ненавистью…

Я вспомнил о своей семье сейчас, вспомнил так, как вспоминают перед смертью. «Может, это и есть моя смерть? – подумал я. – К утру я замёрзну, и меня могут не найти до весны… И всё. Всё! Умру, не создав семьи, не оставив сына, бездомовный. Даже книги стоящей не оставлю…»

И я вновь закричал… Неистово, до бешенства, охрип, вглядываясь в чащу леса, в самую его сердцевину, словно надеясь узреть желанную тропу ко спасению. Но вокруг становилось всё темнее и безнадежнее. И кричал в небо, в единственный просвет вокруг меня: «Спаси меня! Господи…» А когда я глянул вниз, то увидал Мартына подле своих ног. Кот спокойно сидел подле меня, как бы вопрошая: «Чего орёшь?!» Потом кот почесал ухо и юркнул вниз. Я буквально хлынул за ним. Через полчаса я увидал Байкал. Озеро лежало в низине у посёлка, и раскрытое перед небесами, распростёртое, как женщина, всё в пламени заката. Что-то важное для земли, для меня происходило между озером и небесами. И я вздрогнул от тишины и напряженности тайги и всей природы, внимающей этому таинственному, знаемому им всем действу.

Исчезли в этот миг и шорохи, и шумы. Птица не летела, берёзы по стойке «смирно» тянулись вверх, во что-то настороженно вслушиваясь. Сердце моё бешено колотилось… Потому что это была жизнь. Она была дарована мне сейчас кем-то Вышним, в это мгновение, когда вершилось что-то сокровенное и незримое в природе…

Когда я вернулся в усадьбу Филипка, Мартын сидел посреди дороги, глянул на меня равнодушно и отвернулся.

– Спасибо, друг, – хрипло выпалил я ему. Кот не дрогнул.

В доме никого не было. Я поставил ведёрко с грибами на стол и поспешил на вечернюю электричку. Я хотел видеть Ирину.

Иркутск встретил меня напряжённо. Этот город, когда-то страстно любимый мною, спокойный и мудрый, как старец, с его деревянной красотой столетних особняков, заросшими тополем и рябиною слободами, тихой прелестью переулков, ныне менялся на глазах. Он становился монстром. Холодным, сверкающим мертвыми глазницами стеклобетона, чисто американских небоскребов, так напоминающих по остроте и ядовитости сказочные зубы дракона. Они и множились, как зубы дракона, с пугающей молниеносностью… Чтобы полюбить новый Иркутск, наверное, нужно родиться в нём, но меня он не любил… Это точно…

Я открыл свою квартиру своим ключом. Ирина сидела на кухне. На столике дымила чашка черного кофе. Жена курила. Я подошёл к ней и положил руку ей на плечо. Ирина дернулась, худой, ушастый её лик исказился мукой отвращения. Я молча ушёл в свою комнату, закрыв за собою дверь.

Весь вечер мы молча курили каждый в своём углу. Дым из комнат струился в прихожую. И это был единственный признак нашего совместного быта.

Позже я прошёл на кухню, заглянул в холодильник. В старой каретке позеленело разбитое яйцо, рядом лежал кусок засохшего сыра. Я застыдился того, что сам перекусил в кафе и не принес домой хотя бы стряпни из той же забегаловки.

– Хочешь, я схожу в магазин?! – предложил я. Плечи её дрогнули от ненависти ко мне. Я понимал, что ей противен каждый звук моего голоса.

Жена физически страдала от моего присутствия. После похорон Ирина попала в психбольницу. Вышла из неё совершенно чужая, агрессивная, жёлтая от сигарет, кофе и, чего скрывать, спиртного. Попивать она стала давно и вначале тайно. Ролей в театре ей не давали, и периодически вставал вопрос о её увольнении по сокращению. Быт в квартире засох, как сыр в холодильнике, сразу по смерти сына. По старинным фолиантам свисала чёрная от сажи паутина, по углам валялся мусор, и от давно не стиранных постелей пахло пылью. Библиотека наша, надо сказать, сильно поредела во времена наркомании сына. Да и сейчас всё чаще прогалы в её когда-то тесных рядах…

«Если бы у нас были дети, – подумал я. – Ещё!» От меня Ирина делала аборты. Первый раз в самом счастливом периоде нашей жизни, когда нам никто не был нужен. А второй, когда я был сказочно богат, получив щедрый гонорар за книгу о путешествиях, и мы поехали в Турцию, потом в Таиланд. А там – Галапагосские острова… До детей ли было нам!

Я робко тронул жену за плечо: «Ирина! Орешек, давай поговорим».

Плечо её нервно дрогнуло и выскользнуло из моей ладони.

Она уткнулась заострившимся носом в свой планшет и холодно спросила:

– О чём? Нам не о чем с тобой говорить! Из дома я ушла… Если ты успел заметить… – Она нервно закинула жёлтыми пальцами уже в бусинах седины, жёсткую свою бурятскую прядь.

– Мы все ушли из этого дома, – тихо заметил я.

– И первым – Сева! Впрочем, ты забыл его давно, сразу после похорон.

– Я любил его не меньше тебя!

Жена повернула ко мне своё лютое в ненависти лицо.

– Любил, говоришь! Ты кого-то