Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– Ира!

– Что Ира! Я скоро пятьдесят лет Ира! Да мы с Севой не нужны были тебе никогда! Тебе никто не нужен! Филипок?! Да, пока у тебя есть к кому сбежать, чтобы побренчать на гитаре над бутылкой водки и банкой тушёнки. Эти книги? Болтовня на всю ночь о Мандельштаме! Спас он нашего мальчика?! – Она вскочила, рванулась в комнаты. – Вот это всё… Всё это… Эти философы, века, мудрость… – Она сбрасывала книги с полок и топтала их. Язык её заплетался.

Я схватил её, крепко прижимая к себе.

– Не трогай меня! Не смей прикасаться ко мне!

Тело её вибрировало. Дрожь худого, бесплотного её тельца начиналась от макушки и пронзала до пят.

– Ненавижу! Ненавижу тебя!.. Ненавижу ваше бренчанье, твой трёп… Твои учебники. Чему ты можешь научить, если ты не спас своего сына?.. – Я ударил её по щекам. Она выскользнула из моих тисков, обмякла, свернулась на полу клубочком и тихо, по-детски скривив губы, добавила: – Ведь наш Сева, он был такой доверчивый. Он ведь всему верил! Он верил, что это важно, нужно. Что это развивает… Искусство… ваше… поганое.

– Рок не искусство, – сказал я. – Это сатанизм…

Но жена уже не слышала меня… Несколько минут она корчилась в конвульсиях, а я метался по комнатам в поисках хоть каких-то лекарств. Наконец она затихла, и я растерянно стоял над нею с флаконом валерьянки… Потом она открыла глаза, поднялась, отряхнулась и даже подошла к зеркалу…

– Я подала на развод, – спокойно и чётко сказала она, поправляя причёску. – Ты можешь не приезжать, нас и так разведут!.. На твою макулатуру я не претендую, а стены эти мне давно противны!

– А где ты будешь жить?! – спросил я.

Она подвела губной помадой свой лягушачий рот, щёлкнула замком сумочки, потом надменно улыбнулась.

– Прощай, Виктор Иванович… Титов…

И вышла из квартиры.

Я кинулся за нею. Она летела вниз нараскоряку, как чёрная птица, нечаянно попавшая в грязный мой подъезд.

– Ира-а! – крикнул я и наткнулся на соседку.

Это была Елена, одинокая, как я считал, красавица. Да, Елена для меня была эталоном женственности, нежной её сутью. Высокая, статная, телесая… Я часто, глядя в окно, любовался царственной посадкой её славянской головы, обрамлённой белокурыми волнушками зоревых волос. Ходит она равномерно, не торопясь, словно плывёт по двору… А когда она, поднимая на меня свой соколиный взор, врастяжку говорит: «Добрый день, Виктор Иванович!», сердце моё млеет от нездешней гармонии её грудных звуков.

Если бы не Ирина, я, конечно, женился бы на Елене, не глядя на её оголтелую ораву детей и внуков. Уютно бы устроился в шелковистых подкрыльях её лебединых рук, прожил бы мирную жизнь, ту, какую и положил Господь жить на земле…

– Добрый день, Виктор Иванович!.. – мелодично поздоровалась соседка.

– Здравствуйте! – резко каркнул я, влетел в свою квартиру, хлопнув дверью.

К вечеру я собрался на электричку.

К сентябрю лик электрички меняется. Добропорядочных старожилов-дачников с их вёдрами и корзинами, ящиками с рассадой и платочками на седых приветливых головушках меняют ягодники с горбовиками, шишкари, пропахшие табаком, водочным перегаром. Здоровенные мужики, весёлые балагуры, довольные, что вырвались от домашних авосек и надоевших щей с котлетами.

Да, осень уже хорошо подрумянилась, выпеклась, как добрый хлеб, кое-где уже подгорала и крошилась. В болотистых мхах багрянилась брусника, и в гладкую плоть её листа уже вкрадывалась осенняя ржавь. В тайге гоготали и кричали шишкари, пахло грибной плесенью. Всё это отдавало прочностью, устоявшимся законом и странной надеждою.

Ничего не менялось и в доме моего друга. Разве что народу становилось побольше. За печкою на лежанке уже пристроился на весь свой отпуск эдакий Миня, худой, кудлатый и прожорливый, несмотря на свою квёлость. Миню-журналюгу я знаю со студенчества.

Когда-то в сильно туманной юности мы кипели в одном котле. Шумно пили, шакалили по Иркутску в поисках книг и денег. Замечу, что самым ушлым в этих поисках всегда был Миня. Он умел приспособиться к любой среде. Лохматый, как Савелий, такой худосочный, что кости его и то казались жилами, он везде говорил без умолку, ругал правительство и жидов и везде вызывал какую-то странную к себе жалость. Именно поэтому он не нуждался по жизни в женщинах. Имел именно таких, какие всегда нравились мне. Природных и добрых, как Елена.

Может, поэтому я ревниво не любил его в жизни. Он прилепился к Филипку, как банный лист к заднице. Хоть и сам он ему как раз чуть повыше задницы. Миню в Култук, как муху на мёд, тянет. К гостям, разговорам.

Миня сотворил своей птичьей ладошкой приветственный жест на моё появление, и я вяло ответил ему. Войдя в свою боковушку, я обнаружил на старой этажерке крест и Евангелие и понял, что приехал брат Филипка, монах Санаксарского монастыря отец Киприан. Крякнув, я полез в чулан, вытащил раскладушку и привычно разложил её в горенке у печи.

Отец Киприан появился тут же, встал в проёме двери.

– Рад приветствовать тебя, дорогой брат, – гулко произнёс он.

Батюшка Киприан постарше Филипка на добрый десяток лет. Такой же рослый, осанистый, как брат, только без мирского жирка, а костистый, широкомастный, заросший гривою уже хорошо пробитых сединою волос и длинною с остатком рыжины бородою.

– Благослови, батюшка! – весело крикнул я и, бросив рюкзак на раскладушку, подлетел к монаху.

– Господь благословит! – Отец Киприан перекрестил лодочку моих ладоней и положил свою горячую длань мне на голову.

Я люблю этого молчаливого, добродушного батюшку с его буравчиками желтоватых, огоньками блещущих глаз и всегда рад встретить его. Но не сейчас, когда жажда одиночества овладела мною. Я знал, что вслед за Киприаном припрётся учёный-атеист Лев Абрамович Гринберг. Как он чует своего оппонента – уму непостижимо. И точно, через час, два часа у изгороди загудела машина, и два горбатеньких жучка, так похожих на своего папашу, вынули из багажника инвалидную коляску, затем лысого атеиста-папашу, усадили его на коляску и повезли к калитке усадьбы.

«Почему они такие волосатые все?» – весело подумал я, глядя, как Лев Абрамович размахивает жердями своих костистых рук. Сам я необратимо плешивел с годами.

– Почём опиум для народа? – весело кричал Лев Абрамович.

«Хоть бы что-то новенькое придумал», – подумал я… и пошёл за водою.

Отдохновения не будет. Это уж ясно, как день. Возвращаться в Иркутск не хотелось. К вечерку появилась Элька. Она поставила копилку на подоконник бани и начала мыть свою обитель. На столе красовалась жёлтая стопка блинов, и Лев Абрамович кричал, что в мире незыблема только наука, «смёл»