Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Последним из дома, который все в пьяной эйфории называли моим, и я всякий раз вздрагивал от таких речей, уходил Филипок. Перед уходом он похлопал меня по плечу и вздохнул:

– От судьбы не убежишь, старик! Теперь ты привязан всей пуповиной к дому…

Я остался один.

Дом

Первым делом убрал остатки попойки, потом нашёл тряпку с ведром, единственное что кроме кочерги оставила в доме рачительная Татьяна, и вымыл полы.

Потом полдня скитался по усадьбе, заглядывая в её баню, сараи и курятники. Проверил туалет, увидел в углу кучу старых календарей, посмотрел один… Они были с начала тысячелетия третьего… И пестрели записями хозяина… Я бросил календарик в общую кучу и хмыкнул… Ещё успею прочитать эти дневники… Внутренне я готовился к главному – примирительной встрече с Ириной.

Я ушёл из дому на электричку утром следующего дня. Шёл один по сырому, промерзшему лесу, стоял один на крошечном лесном перроне вокзала в ожидании электрички, смотрел на холодную предрассветную звезду и составлял торжественную речь примирения. Цветы я купил у своего дома. Вышедшая мне навстречу соседка подняла волоокие свои очи и побледнела.

– Здравствуйте, – радостно приветствовал я её. – А Ирина бывает здесь?

Соседка поперхнулась, вдруг вошла в свою квартиру и вышла с конвертиком в руках.

– Это вам, – сказала она тихо и сострадательно глянула на меня.

– Что это?!

– Ирина умерла. – Соседка словно листья обронила. – Она покончила самоубийством. Вчера справили девять дней… Это она оставила для вас…

Я взял конверт и, ещё не поняв смысл сказанного соседкой, вошёл в квартиру, сел на стул.

«Может, мне показалось, что она так сказала?» – спасительно хлынула мне в голову мысль.

Я сел на стул, огляделся. Ирининых вещей не было. Ни одной. Даже чашки, из которой она глушила свой матёрый кофе. Я полез в шкаф за альбомами, уронил книгу японской поэзии, за которой я когда-то стоял много часов у книжного «Родника», записывая свою очередь номером на ладони. Из книги выпала записка. Я долго не мог отлепить её от пола – руки тряслись. Крупным корявым, как её облик, почерком было написано: «Виктор! Я больше не вернусь в эту квартиру. Ключи оставлю у твоей любимой Елены. (Кстати, поменяй замки.) Я приходила сюда из-за памяти Севы. Я дышала его памятью. Сына я унесла в своём сердце. Он теперь только мой и только со мной. Осенью мы разбежимся официально. Я подала заявление на развод. Делить нам нечего. Эта квартира, в которой изжит и дух Севы, мне не нужна. Надеюсь, больше не увидимся. Когда-то твоя…»

Я тупо оглядел томик японской поэзии.

«Чего ж вы, узкоглазые, не спасли нас, – подумал я, – всей своей вековой мудростью…»

Я долго сидел за столом, глядя на конверт, поданный мне Еленой. Потом вскрыл его.

Почерк Ирины был тщательный. Видимо, она долго продумывала это письмо.

«Виктор, дорогой! Знаю, что мой поступок больно ударит тебя. Несмотря ни на что. Прости меня, если сможешь. Я всегда любила тебя, и другой любви (кроме Севы) я не знала в своей жизни. Ты был моим мирком, его центром… Но Сева… Я не могу жить без него! Я не могу его бросить… Я должна быть с ним рядом… Я буду с ним… Никого ни в чём не вини. Это я не хочу, чтоб тебе сообщали о моей смерти… Так проще… Придёшь к нам, когда мы с Севой будем вместе уже… Я найду его там… Найду… Прощай!.. У тебя ещё будут дети. Всё ещё твоя… Орешек».

Я сидел тупо… Приходила с чашками, салатами и супами Елена. Я механически благодарил. Она как-то утешала, что-то говорила… Я не слышал. Но всё же странно, по-мужицки, оценивал эту дородную, статную, крупноглазую женщину… Недаром Ирина больше всего ревновала меня к соседке. У неё есть сыновья, и один – ровесник Севы…

Мальчики росли дружно… Сейчас её сын учится на геолога. Он с детства увлекался геологией, маршрутами, походами. Мой увлекался музыкой… Книгами… Елена приходила в домашнем уютном фартучке… Очень женственном. У Ирины никогда не было фартуков. Продранные в коленках брюки, майки, футболки, мои рубашки, завязанные узлом на поясе… Все это очень гармонировало с её оттопыренными ушами и большим ртом…

«Господи, о чём я думаю», – ужаснулся я…

Вечером включил свет, прошёлся по квартире. Везде стеллажи с книгами. Книги, бумаги, рукописи мои. Старые печатные машинки. Компьютер, планшет… Колченогий стол, продранные стулья… На кухне позеленевшие яйца в холодильнике и тот же кусок побелевшего сыра…

– Эти гомеры, вольтеры, софоклы твои… Эти культуры, японцы, китайцы… Почему они не спасли нашего мальчика… Такого маленького… Маленького… Беззащитного?! – кричала она тогда в судорогах…

Я оглядел библиотеку… Томик к томику… Японцы, китайцы… древние греки. Поэзия… отдельно… Альбомы с живописью. Импрессионисты… Когда-то мы с Ириной ездили в Москву, в Третьяковку, когда туда прибывала из Лувра выставка импрессионистов. Неделю мы с ней стояли в очередях, потом бродили по залам музея, рассматривая работы, благоговейно вздыхая. Потом мы ездили по всему Иркутску, обсуждая высоту, экспрессию французских живописцев. Иногда вскользь замечали, что наши передвижники, право, убоги рядом с этим великолепием. Тогда Ирина сделала очередной аборт. Беременность бы помешала нашей жертвенной поездке…

Утром я поехал на кладбище.

Едва нашёл могилу. С последнего моего посещения могилы Севы кладбище разрослось, стало городом… «Когда-то рождались и росли города, – подумал я. – Сейчас кладбища. Наше правительство лихо исполняет заветы мирового сообщества об уничтожении народа России…» Эта мысль была нова для меня. Я не политик… и когда я увидел могилы жены и сына, я забыл о ней…

Холмик Ирины был свежий. Обложен полузамерзшими уже цветами. Розами.

Я аккуратно положил свои розы посередь обеих могил. Чёрное железо тумбочки зловеще блестело на осеннем солнце. Я наклонился к могилам… Там, под двумя бугорками чёрной, ещё полусырой земли лежала моя жизнь… Одинаково ушастая и большеротая… Когда-то доверившаяся мне, как щенки… И я не сберёг их. Тогда зачем я жил?! Кем я был занят? Иосифом Бродским? Я погладил свежую, перепревшую земельку холмика жены.

– Ира, Орешек мой! Ты прости меня. Я не хотел… Я ведь дом купил… Для нас. Как хорошо бы мы жили, Ира! Зачем?! За что?!

Голова моя клонилась и клонилась к земле, словно неведомая, могучая сила давила на шею и затылок… Я ещё что-то бормотал, и, видимо, долго, пока не очнулся, уткнувшись лбом в могильный холмик.

– Поздно каешься, батюшка! – услышал я каркающий глас над собою.

Я поднял голову. Передо мною