Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Хриплый крик вдруг вырвался из моей груди, и тогда женщина обернулась и подняла на меня глаза. И я ужаснулся. Это был леденящий взгляд змеи!

Но в этот момент я понял Кала́ша. Взгляни на меня она ещё раз, я бы тоже подался бы за нею. Хоть куда!..

Через секунду Татьяна опустила долу веки, и я очнулся.

Эльвира закрыла на засов калитку за нею и вернулась в дом.

– Счаз! – заявила она. – Прям раз-бежались мы! Отдавать последнее.

Она торжественно выложила на стол алюминиевую кружку и мясорубку.

– Отдавать всё. Ишь, до копеечки повыгребла! Жлобина!

Я восхитился: и когда успела? Я ничего не заметил!

– А утюжком пусть подавится! – Она налила в кружку водки и сама глотнула её. – Ничего! Я знаю, где она свои монатки прячет… В Слюдянке!..

– А ты чё, её знаешь?

– Да её вся Слюдянка знает. Ведьму эту. Сука она… Прилипла к Кала́шу, как банный лист к заднице. Не отлипла ведь… Из-за неё и Кала́шиха под поезд бросилась. Порчу она на неё навела. Тоску чёрную!.. Он ведь, старый хрыч, её прямо в дом привел. При живой жене… Ну, Кала́шиха не вынесла! Сиганула под поезд. А какая была женщина! Мимо меня сроду не пройдёт. А то и десяток скинет, пятидесятку… Вот Кала́ш-то с нею и дома, и семьи лишился.

– И дети у него есть?..

– А куда они денутся! Только не простили они его. За мать… Ни сын, ни дочка! Где-то на Кубани оба… Его ведь не любят в краю, Кала́ша-то. Из себя все что-то строит. А сам за юбкой побежал…

– Смотря какая юбка, – рассудил цыган и тут же получил по губам от своей супруги, открыл свой страшнючий глаз и заиграл «Тальяночку»…

К ночи я остался один. В доме тепло, но я всё же подтопил, потому что вновь поднялись ветра, потом повалил снег, и кажется, это пришел хозяин зимы. Он располагался основательно, в лесах и по просёлкам. Крыши домов побелели, и на их фоне хорошо видно, как клубится и стелется иссиня-чёрный, уже зимний дым. Байкал был чёрным, зиял провалом, и не было в его тьме ни единого проблеска.

– Всё же вы побывали в этом доме, – хрипло вслух сказал я и испугался своего голоса. – Ты, Ириша, и ты, Севочка… Хоть панихидой!

И я заплакал!

Слезы сами покатились из моих глаз, и я не вытирал их. Я сидел на лежанке у печи, прислонившись спиною к древнему, материнскому её теплу и рыдал. До судорог, до изнеможения. Я давно не плакал. Даже по смерти Севы, выдавливая из себя слёзы. Если честно признаться, то глубоко внутри я испытывал почти облегчение тогда, над разверзнутой могилой. Всеволод перед смертью измотал нас воровством, ложью, бесконечным предательством… А я был изнеженный интеллигент, занятый своей писаниной и собственным тщеславием…

– Прости меня, Сева, – судорожно всхлипнул я. – Любимая, прости меня!.. Простите меня.

Я плакал долго. Слёзы опустошили, но и облегчили моё состояние. Я встал. Рубаха моя была мокрой. Вся до нитки. Я снял её и расстелил по лежанке, и ушёл спать в боковушку. Но я ещё плакал, размазывая солёную жидкость по голой груди. Я плакал о себе. О своей ненужной жизни, которую я считал когда-то полезной и значительной. Я плакал о том, что не сберёг семью и не положил за неё свою ненужную жизнь. Я поднимал глаза к потолку, и мне казалось, что и дом плакал со мною. И тоже плакал о себе. Что ему вновь досталось одиночество, что рождён он одиноким хозяином, и смерть и проклятие – вот на чём зиждется его рождение…

В слезах мы оба с ним и опочили…

А утро было белым-белым. Одиноким, чистым, с глубинным сиянием свежих снегов. Я вышел на крыльцо, долго дышал, не вступая на эту девственную нетронутость снежных барханов вокруг. Потом всё же взял пихло, прочистил дорожки и пошёл в магазин покупать электроплитку и продукты.

Домой я вернулся с полным рюкзаком за спиной и двумя вёдрами в руках.

Принёс воды, залил ею новую кастрюльку и вдруг понял, что я вновь начинаю жить. И это была не радость… Робкий лучик надежды на жизнь. Супчик получился отменным. Сам не ожидал. Дождусь отца Киприана, решил я, как он благословит, так и поступлю…

Весь день я чистил ограду, топил печь, а к вечеру принёс из уборной календари, разложил их по годам. Это было единственное мое чтиво. Пролистав его по восьмидесятым годам прошлого века, я узнал время закатов и рассветов, лунных и солнечных затмений. Кроме того, календарные знаки пестрели размашистыми записями Кала́ша и о хозяйственных закупках, и о долгах. Сам, как я понял, он в долг не брал, но занимал строго по срокам. Так в конце восемьдесят девятого стояла запись: «Дал Антипке 1 т. до марта на лошадь. 1 марта 90-го года. Долг не вернул. Ходил к нему домой. Пригрозил судом. 2 марта долг вернул».

В девяностых хозяйственные записи участились. Он, видимо, брал продукты в долг, в магазине, как и многие култучане. Но в середине марта посреди записей о банках тушёнки и муки вдруг крупная запись: «Танька! Дразнит!»

К вечеру пришёл Филипок.

– Завтра в город поедем, – сообщил он. – Мне тоже надо у твоих побывать…

Он бросил рюкзак в угол, заглянул в печь, подшурудил малиновый жар, отчего жерло печи затрещало и вспыхнуло, и лёг на лежанку…

– Хоть к тебе перебирайся, – добродушно вздохнул он. – Неделю мои гуляют! Продыху нет!

– Миня? – спросил я.

– А Миня чё… Он балабол… Я его не слушаю. Элька жару даёт! Слушай, как спину-то греет. Царская, скажу тебе, лежанка. Правильно Элька баб моих гоняет. Только клочья летят.

– Не жалко их тебе?!

– Надоедают!

Я помолчал.

– Филипок, как-то не так мы живём, – тихо заметил я. – Как-то неправильно… а, Глебушко.

– Как живём, так и живём, – пробормотал, засыпая, мой друг и всхрапнул.

Я чуть посидел подле засыпающей его громадины и встал.

– Хорошо у тебя. – Филипушка открыл глаза. – Надо бы и мне дом освятить… У тебя рефлексия интеллигента, Витенька! Жизнь прожита! Ты не понял? Поздно нам её менять! И мы монашеских обетов не давали. Ох, и хорошо я прогрелся. У тебя выпить нету?

– После цыгана-то!

– А пожрать?

– Колбаса есть и сало…

– Тащи!

Я вышел в кладовку, принёс продукты. Умный Кала́ш подвесил самодельное глубокое корытце к потолку на цепях. От мышей и крыс. Я открывал крестьянскую смекалку