Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– А чем держался народ, когда церквей не стало? Кто его спасал в шестидесятых, которые ты так ненавидишь?! – однажды выпалил я другу. – Культурой! Разве поэзия не молитва?!

– Смотря какая! – холодно ответила мне громадина друга. – Она может быть и молитвой, а может быть поддувалом для страсти!

В спорах Филипок становился холоднее и твёрже, а я распалялся до крика… Конечно, не явись в наше сжившееся болотце отец Киприан, мы так бы дружненько и мирно поживали, ощущая себя жрецами великой культуры. И Миня величаво бы пел нам гимны о Чехове.

«Всё-таки как просто живёт народ, – подумал я, глядя на открытый, как яйцо, рот Мини. – Хлеб, земля, дети… Родина… И больше ничего не надо!»

Кстати, и почему я так не люблю Миню?

В ограде моего дома, на увесистом пне, служившем Кала́шу, как я понимаю, для рубки хвороста и мяса, сидела соседка-бурятка и курила трубку.

– Чё топор-то у тебя на виду торчит? – сходу упрекнула она меня. – И пошёл. Попёрся! Никого не видит… Хозяин рот раззявил! Заходите, хапайте!

– Кто сюда придёт, кроме медведя, – пошутил я.

– Люди-то злей медведя.

– А ты чего не заходишь? – удивляясь тому, что я называю полузнакомую старуху на «ты», пригласил я её.

– Чего без хозяина ходить?! Шишок сердиться будет!

– Заходи, заходи! Милости просим! Угощать только нечем.

– Чё же. Своим покропим! Углы покропить, однако, надо.

Бурятка неспешно вошла в дом, где дремал на лежанке Филипок, и села на пенёк у порога.

– Ну, ты чего как неродная? – пошутил я. – Чай, не сирота.

Бурятка глянула на меня, как бритвой резанула. Лик её приобрел неприступное величие. Филипок тут открыл глаза и встал перед гостьей.

– Проходи, Анна Ивановна… Позволишь тебя называть, как встарь, Аннушка.

Филипок галантно подал моей соседке руку. Старуха встала с неожиданной лёгкостью, вложив в рыжую длань художника сухонькую, как пергамент, коричневую руку. Потом она вынула из кармана тёплой куртки бутылку водки и торжественно поставила её на стол.

«Сопьюсь», – мрачно подумал я.

На действие соседки окропить углы водкой и пошаманить я попытался противиться, но Филипок остановил меня. Мол, бесполезно, во-первых. Во-вторых, купи соседку, не то оскорбится так, что и погоришь ненароком.

Миня ходил за старухой по пятам, пытаясь разобрать её бормотание, но так ничего и не понял. Сел у лежанки.

– Дом крепкий, – сообщила мне Аннушка, садясь за стол, – наливай, обмоем. Добрый дом! Внукам ещё хватит на жись… Тока дух в ём несладкий… Кала́ш, он гордец… Сам строил. Всё выпендривался из себя… Жену погубил, детей разогнал… А эта змея… Танька его и охомутала. Она заставила дом продать. Чтоб он к ней переселился… Продыху ему не давала…

– А нам лучше! – сказал Филипок. – Выпьем за её здоровье. А то бы мы здесь не хозяйничали.

– Я за волка выпью, а за её нет!

– Ну, давай за тебя, Аннушка!

С вечера завыли ветра. Они гнали по небу за Байкал пузатые, тяжёлые, как танки, иссиня-чёрные тучи. Снег повалил уже по темну, в густых ранних сумерках.

– О, Мартын пришёл! – сообщил Миня, глядя в окно.

– Значит, сладкая парочка уже на подходе, – вздохнул я, понимая, что одинокие слёзы, к которым я уже привык в этом доме, сегодня мне не светят…

Элька немедля выгрузила на стол кастрюльку с блинами, цыган развернул гармошку, открыл свой страшнючий глаз, и застолье загудело по новой…

Старая бурятка дремала у двери на пеньке и временами вздыхала.

– О чём вздыхаешь, бабулька? – Миня пристроился к ней на пенёк.

– Дак гуляют!

– Пусть гуляют! Плохо, что ль?!

– Дак одни все… обрубочки… Бабы-то где? Девки?! Одни гуляют! Обрубки…

– Мы вечно холостые… И женатые были холостыми!.. – подтвердил Филипок. – Хоть с десятком детей! Мы и в семьях одинокие… родились такими.

– Э-э. Время такое! – проскрипела бурятка. – Мужик бабе не нужон. Баба не нужна ему… Шайтан кружит… Деток не любит… Дак…

– И то правда, – задумчиво подтвердил Филипок. – Между мужчиной и женщиной исчезает связь – тяга друг к другу!..

– Точно дьявол работает!

– Бабы нету – и дома нету, – сказала Аннушка.

– А я на что? – приплясывая, вызвалась Элька. – Мы с Саввушкой семья! Ой, ты мой сладенький… Я тебя никому не отдам. – Она потёрлась носом о нос своего цыгана. – О ти какой… Мо-о-о-й!

– Надо возвращаться к старым законам, – негромко сказал Филипок.

– Да ты хоть к бабе-яге возвращайся! – ядовито ответил я. – А нас не изменишь. Мы родились такими!

– Бабы нас испортили! – рассудил цыган. Он уже намыливался из баньки искать свою Загиду́.

– Во, видал! – Элька поднесла немедля свой увесистый кулак полюбовнику под нос, словно чуя его намерения.

– Назад! К приматам! – завопил Миня, передёргивая меня. – Всё, к чёрту цивилизацию! Будем лаптем щи хлебать!

Филипок был явно не в духе. Его кто-то раздражал. Явно Миня, который хорошо поддал, юлою крутился вокруг себя и припевал:

– На Соловки… На Соловки… Всех на Соловки, к приматам…

Я подошёл к нему и надел ему на голову пустое ведро, прихлопнул его сверху. Миня остановился, замолчал. Потом снял ведро и сел на пенёк подле двери.

– Ну, ты даёшь! – хмыкнул Филипок. – Он всё же гость… А где Анюта?

Старуха-бурятка тихо исчезла, видимо, утомлённая бесплодной нашей болтовнёю.

Вечером я вымыл полы и стал читать календари Кала́ша.

Весь последующий год он избегал своей полюбовницы.

За этот год я узнал дни новолуний, время закатов и рассветов. Все особенности знаков зодиака. Сколько стоили две банки тушенки, которые Кала́ш брал в долг, и наконец, в какие дни он встречал Татьяну в магазинах и на дорогах посёлка.

В начале сентября он записал: «Видел. Не поздоровался». В середине опять: «Видел. Взял в долг две банки 4 т. 500 руб.»

В конце сентября запись: «2 банки сайры 1370 р. Пришла… Выгнал».

В октябре: «Заболел… Пришла… Ночевала…»

Потом опять: «Ночевала».

Зимою любовников мир не брал. Записи «Выгнал! Поссорились. Требует продать дом» – так и пестрели в конце календаря. Новый год они встречали вместе, но к вечеру она ушла.

На листке нового календаря он записал: «Ушла… Наверно, насовсем».

С Анютою мы подружились. Она бывала у меня всякий день, курила трубку на пеньке у двери и молчала. Если я уезжал в Иркутск, то оставлял ей ключ от дома в её почтовом ящике или забрасывал его прямо ей во двор. А когда возвращался, то находил свой дом протопленным, а на столе её печево. Кроме того, она принесла мне в дом кухонную свою утварь, старую, удобную, очень мне нужную. Я, в свою очередь, привозил ей из города всякие супермаркетовские