Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

сладости, колбасы, которых, впрочем, и в култукских магазинах было полно. Но Анютка была довольна. Приходя ко мне, она зачастую ворчала на неполадки в доме или дремала на пеньке. И сколько я ни предлагал ей топчан, она и не присела на него.

Часто, продремавшись, она закуривала трубку и рассказывала что-то из своей жизни, то, что придремалось ей, словно в тумане, о том, другом, Култуке, где грудились юрты тунгусов и стояло несколько русских дворов, и где она бегала девочкой и знала каждый куст в округе, и ходила в кедрачи, как в свою горницу, и ходила на медведя, и стреляла в кабанов. Там, в том, другом, досоветском, Култуке её выдали за детного вдовца… Красивого и синеглазого. И она любила его и нарожала ему деток. Но он не любил ни её, ни детей. И исчез однажды в глухой тайге, выветрившийся, как туман, из её жизни. Она подняла всех детей, которые остались после него в доме… Русские дети её почитали. А буряты ушли как бы вслед за отцом…

«Я напишу о ней повесть, – подумал я, глядя на выщербленное лицо бурятки. – Филипок писал её портрет, а я напишу повесть…»

Филипок остался один. Лютые зимние ветра выветрили всех из его дома. Цыган скитался по неведомым весям Сибири, а его весёлая подружка собирала по вокзалам и рынкам копейку для своего непутёвого сына.

Мартын сутками стоял посередь дороги. И только ушлый поляк Казимир, подначиваемый своей почерневшей от корысти Сарою, кружил вокруг усадьбы моего друга, всё ещё пытаясь убедить его продать усадьбу ему. Какой бы скотный двор они устроили с Сарою!

Филипок усмехался и молчал. Зимой писал он мало. Ветра в Култуке выметали снега, и серая обыденность зимнего посёлка не внушала ему желания браться за кисти. Пить-то и то перестали.

– Так и бросим с тобою пить, – ухмылялся художник. – Скучно жить-то будет!

– Чего скучно! У тебя вон баб табуны. Давно ли тут знойная брюнетка хозяйничала?

– Старик! Баба, как Бог или мать, должна быть одна! А табуны – не бабы. Если их много, значит, у тебя нет бабы в жизни… – Он помолчал и вдруг признался: – Я свою ненаглядную давно предал… А табуны, как ветер… Тошнота от них… И никто мне не родил. Вот где язва-то! Мы ведь вымираем… Витёк, нету нас! Где мы?! А-у! Русский народ, где ты? А зачем тогда земля?! Зачем мы творили! Полянки писали, стишки… Ведь русские полянки только русский глаз прочтёт… То, что в них Господь записал!

– Сдаёшь, Глебушка! Плохо на тебя Култук влияет! Особенно зимою. Может, действительно, продать усадьбу ляху.

– Чтобы он тут скотняк устроил. Хорошо придумал!

– Ну, ты здесь… в депрессии!

– И куда мне теперь, депрессивному, деться?

– Ко мне!

– К тебе! Повешаться! Ты сам такой же, как я. Нет уж. Я от своего угла не откажусь! Ни от дома… Ни от России… Полянки моей. Напродавался за жись…

– Грустный у нас конец, Филипок…

– Какой заработали! Мудрить надо было меньше! Правильно делает молодняк нынче… что книг не читает… Какой-нибудь Ванька Жуков Пушкина наизусть не шпарил, как ты… С Гумилевым не пиарился. А и Родине послужил, и землю пахал, и семью сохранил. Пьёт по праздникам, и бегут за ним внуки… «Деда!» – кричат. А у нас? Мы всё любим Родину! А они сами – родина!

– А у нас полянки. Кому что, старик! Не плачь! Слава богу за всё…

Всю зиму я мотался между Култуком и Иркутском. Шакалил по редакциям, совал свои материалы… Гонорары всё ещё были, но реже и жиденько… Вольные хлеба давно не кормят, а пенсия отодвинулась…

Кормился Анютиной картошкой и тем, что подадут гости. Наши с Филипушкой.

В свою квартиру я не входил… Боялся. А на кладбище ездил. Чистил могилу от снега. Сидел в оградке, беседуя с родными. Это единственное, чему научился я в жизни. Наконец-то! Беседовать с тобою, Ира! Севу я не понял. Этот молчаливый ушастик, взиравший на меня тёмными глубокими глазами, так и ушёл не распознанным с земли… его понимала только мать…

Любил ли он меня? Тянулся ли ко мне?.. Наверное… Я этого не замечал… Однажды в беседе с покойницей мне почудился её голос. «Ложись с нами, – простонала она. – Легче нам будет…»

Я оглянулся. Кладбище было пустым и белым. Кресты, засыпанные снегами, как грибы, торчали в оградках, и дорожки накатанно блестели под солнцем. Там, за погостом, начинался лес, и мне почудилось, что покойница выходит из глубокого и тёмного его чрева. Я бросил лопатку и рванул из оградки. Бежал по дорожке, подскальзывался, падал, вставал и летел до ворот кладбища, у которых уже стоял автобус. Хорошо, хоть куртку успел схватить.

Филипок, которому я решился рассказать видение своё, долго молчал, потом вздохнул.

– Ты ведь не отпел их… Батюшка уже раза два спрашивал меня, ездил ли ты к архиерею за разрешением…

– Поеду… Вот управлюсь. Напишу очерк и поеду.

Я написал очерк, вынул из глотки редактора приличный гонорар, всю глухую зиму просидел в доме Култука на лежанке, под дымок трубки старой бурятки. Всю зиму мели свирепые култукские ветра, и я топил печь круглые сутки. Я перечитал все календари Кала́ша, вплоть до того камня, на котором мы с Филипком его и встретили. И понял необратимость его тяги к Татьяне. Часть его тоски ещё оставалась, витала в моём доме. Она витала одиночеством и пустотой углов, безмолвием дома и той замкнутой теснотой, которая бывает долгой, просверленной ветрами зимою. Култук вообще одинок. В редких заброшенных поганым нашим правительством (я об этом много писал) деревнях одиночество вездесуще и зримо. Но мне казалось, что в Култуке, в моей глухоте дремучей, оно чувствовалось особенно…

Старуха подкармливала меня. Она приносила мне картошки и мороженого омуля, который мы ели расколоткой. Потом пили крепкий бурятский чай с молоком и маслом. Потом она дремала у порога на пеньке, а я уходил к Филипку или шёл собирать хворост и сухостой для печи. Каждое утро я долбил прорубь на вздувшемся зеленоватом ручье, черпал ковшом алмазной воды и нёс её, как драгоценность, до дому. Дом обучал меня житию человеческому… На земле, а не в воздухе… В квартире… Я уже испытывал удовольствие от череды труда по уходу за домом и собою, отдыха и перекусов с обедами, незатейливыми и короткими, как световые дни. Я ещё томился одиночеством, особенно в глухие зимние ночи, когда в трубе печи гудел ветер, и редкая, одинокая звезда заглядывала в пузатенькое