Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

хуторочке было темно и глухо, но клочок неба на редкость был звёздным, ясным и говорящим. С востока летел верховик. Он набирал силу с каждой минутой, словно тёмная взлетевшая птица. Но его громада шумела весною, молодыми волнующими запахами.

– Слышите? – насторожился Филипок.

– Не-ет, – неуверенно возразил я. – Неужели?

– Да-да! Это колокола… Христос воскресе, мужики!

– Воистину воскресе! – закричал я, не в силах справиться с той радостью, которая переполняла меня.

«Как много я потерял, – думал я, подымая кружку. – Чего там… Жизнь потерял!»

Миня опьянел сразу, стал крикливым и агрессивным.

– Вот ты нас не любишь! – вызывающе наскакивал он на меня. – А мы миру четыре религии дали.

– Это какие же?!

– Иудаизм – раз, мусульманство – два, католичество – три и, наконец… Христос Воскресе!

– Вы его распяли. И кровь его на детях ваших. – Я не отступал, напирая грудью на гостя.

– А вы где?! Нету вас! Нету! Что есть у вас своего? Где ваша культура?! Нету и не было никогда!

– Боже мой, да что же это такое! – Филипок стукнул своим громадным кулаком о столешницу. – Вы даже праздновать не умеете! Радость-то где?! Старики!

– Вай-вай-вай, – качала головою старая бурятка. – Христос всех любил… Аай-яй-яй…

– Правда должна звучать всегда! – с вызовом декларировал я. – А в эту ночь особенно! Потому что ложью мы продаем Христа…

– Христос воскресе! – взвыл Филипок. Выпил полную свою кружку, закусил куличом. – Слышишь, ты, прародитель всех религий? Он воскрес! Навеки! До конца времён! Да будут прокляты умники! Фарисеи и интеллигенция!

– А ты кто?! – холодно спросил я.

– Ай-яй-яй, – Аннушка поднялась, воткнула в жёлтый рот трубку и ушла…

На Радуницу я поехал в Иркутск навестить своих покойников. Кладбище пестрело и радовалось, как живое дитя, и мне так легко было класть на родные могилы крашеные яйца и цветы. Я даже запел… Потом, испугавшись, оглянулся. Вдруг тёща застанет меня? Она не поймёт моей радости… Год назад и я бы не понял своего облегчения!

Ночью я собрал сумку. В неё я положил портреты Севы, Ириши и своей матери. Томики Тютчева и Пушкина! Подумав, решил, что пора перечитать Достоевского… Не всё же читать Кала́ша!

Утро выдалось холодное. Весна капризничала, били заморозки, трава мерцала от морозной паутинки. Город спал, но я решил пересечь соседний двор, чтобы сократить путь к автобусной остановке. Я шёл споро, но у мусорки встал, как вкопанный. Железный контейнер для мусора был доверху завален книгами. Они кучами лежали на бетонированной площадке для отходов. Выброшена большая библиотека прошлого века.

Подле меня остановился прохожий.

– Это из нашего подъезда. Умер старик Авдеев… Он всю жизнь собирал эту библиотеку, – с поминальной грустью пояснил он. – Профессором был. Сам книжки писал.

– Пропадут! – печально предрёк я. – К вечеру задождит, и всё! Вы бы забрали книги себе.

– У меня своего хламу хватает, – махнул рукою тот, и я глянул на него внимательно.

Передо мной стоял мужчина, лысенький, утлый, и в его стёртом лице мне показались отблески металла. «Как робот», – подумал я.

Потом он, быстро пружиня на коротких кривоватых ногах, рванул вперёд и скрылся между шлакоблочными пятиэтажками.

«Нет, – подумал я. – Вряд ли у роботов могут быть кривые ноги!»

Я снял кепку и склонил голову перед выброшенной на гибель человеческой мудростью. Потом выбрал сверху книги Распутина и Булгакова, самых знаковых писателей прошлого века, и сунул их в сумку. Подумал и взял ещё томик японской поэзии… Все библиотеки нашего времени были одинаковы! Моя такая же…

В электричке я встретил Миню. Он приветственно помахал мне рукою.

– Падай! – крикнул он, показывая рядом место в своем купе.

В вагоне он сидел один, и сидеть в разных углах вагона я посчитал неприличным.

– А мы знакомы?! – всё же попытался поставить его на место я.

– Познакомимся! – Он привстал и подал мне руку. – Миней Пушков. Фотограф! В прошлом. Ныне – вольный художник. Кстати, я из старообрядцев!

«Все вы из старообрядцев», – подумал я.

Всю дорогу Миня наизусть шпарил мне японцев, увидев томик в кармане моей куртки…

– Как мощно ты ориентируешься в пространстве, – с завистью заметил я. – Я двух строк не запомнил… А вроде много читал японцев.

– Мы умеем вовремя принять форму сосуда, – так мне говорил мой отец, – вдруг сказал Миня. – Главное – вовремя!

– Гениально! – холодно ответил я и отвернулся от него.

– Мы припылим к тебе… Вечерочком! – пообещал Миня. – Ты там закусочки приготовь!

Култук встретил нас шумом тракторов. В посёлке пахали огороды. Шёлковый тёплый ветер ласкал лицо. Пахло черёмухой, и солнце сияло на молодой, нежно стелющейся траве…

В моём доме хозяйничала бурятка. Она варила мне свой жирный бурятский чай.

– А как ты узнала, что я сегодня буду?!

– Дак сколь можно! Шишок обидится. Уйдёт.

– Господи! – воскликнул я. – Култук – это счастье! Дом – это счастье! Анюта, ты – сплошное счастье!

Старуха не обратила никакого внимания на мои слова, она прошлась по избе с плошкой чая, побрызгала углы и села у порога.

Я наелся-напился её супу-чаю в одной чашке, залёг на топчан и дрых до вечера.

К сумеркам подоспели гости.

– Вчера в Слюдянке был, – сообщил Филипок, разливая водку. – Видел Кала́ша. Танька его едва под поезд не попала. Сломала бедро и обе ноги… Лежит в Иркутске.

– Бог есть! – задумчиво сказал я.

– Да, особенно если учесть, что она запнулась и упала на том самом месте, где бросилась под поезд жена Кала́ша!

– А как они сюда попали? – спросил я.

– По черемшу пошли… Кала́ш ведь все места здесь знает… Да, брат ты мой, за всё надо платить! Отомстила покойница!

На другой день я нашёл в сарае у Кала́ша лопату. Острую и добротную, как всё, что он мне оставил, и вышел в огород. Земля лежала готовая. Горячая, коричневая, с островками уже проросшей травы. Она манила к себе, как женщина, но приступать к ней было страшно. Как первый раз к женщине… Да я и не копал никогда землю. Разве что баловались в стройотрядах. А это была своя земля, и отношение к ней было другое.

– Иди, иди! Не бойся, – услышал я сзади трескучий голос соседки. – У Кала́ша земля, как пух. Он её сам копал.

Я перекрестился и воткнул лопату в землю. Работа шла споро, в охотку. И пахло от земли сытно, вкусно, как от хлеба.

К обеду припекло. Я спустился к ручью смыть с себя солёный трудовой пот. Вода поднялась в ручье, билась о прибрежный валун, сыпала алмазной капелью в руки. Я окатил себя ведром воды, ухнул и огляделся. Всё дышало весною вокруг. Силою, пробуждением,