Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Филипок остановился.

– Правда! – жёстко ответил он. – Всё, Витенька, всё… Цивилизация кроманьонцев закончилась. Она сожрала себя самую. И не всё ли равно, кто её сожрал… Евреи, монголы… Враг всегда найдётся. Главное, не сопротивлялись. Кишка слаба оказалась. Подчинились торгашеской природе врага, его алчности, сатанизму его. Бога потеряли мы, свою природу. Как сейчас говорят – идентичность.

– Дух?

– Дух! Да, дух!

– Ну, тогда попёрли!

– А у нас есть выбор!

Как-то жарко стало от нашего разговора и вроде сил прибавилось.

– За-пе-вай, – приказал Филипок.

– А я, как курва, с котелком…

– Пятьсот километров пешком, – подхватил Глеб, и оба мы слитно, в лад, вдвоем пропели: – По шпалам, брат, по шпалам!

– Петька, ты слышишь нас? Талантливый ты был поэт! – крикнул в небо Филипок.

– Почему был? Поэт вечен!

– Петька, ты вечен! Ты большой поэт! Теперь давай петь патриотическое! А то мы уж и песни русские забыли что ли!

И мы пели «Катюшу», «Соловьи», «Эх, дороги…». Потом читали Петра Реутского стихи, читали Ярослава Смелякова. Потом Филипок читал Тряпкина. На Пастернаке мы подошли к тоннелю и растерялись. Входить в его опасное жерло было страшно. Там у его выхода виднелся снег, и мы знали, что тоннель короткий, но всё же… Поезда летят, как ошалелые, а внутри дорожек нет.

– Чего встал? – шмыганул Филипок. – Побежали!

Через первый тоннель мы пронеслись, как птицы, а вот на втором расслабились. И когда я обернулся, то увидел змеиные огни близкого тепловоза. За нами гнал товарняк. Меня как ветром подхватило. Я вылетел из тоннеля, влетел на вершину придорожного бугра и ухватился за обледенелый куст курильского чая.

Состав был длинный, груженный лесом, ухал так, что, казалось, лопнут перепонки в ушах. Ветер сносил с места, и я понимал, что оторвусь от куста, и снесёт меня под колёса этой жуткой махины.

«Где Филипок? – стучало у меня в мозгу. – Успел он или нет?!»

Я не помню, конечно, сколько я пролежал на ледяной земле, вцепившись в куст обеими руками. Очнулся я оттого, что Филипок с силой тряханул меня за плечи:

– Вставай, лежебока!

– Глебушка! – завопил я. – Филипок!

Мой друг всей своей силой отдирал мои ладони от куста. Ладони посинели и кровили.

– Ну а разнылся-то отчего?

– От счастья! Что ты жив!

– Чё со мной сделается. Там ведь карманы в тоннеле… Для обходчиков. Я в карман нырнул и простоял… Строили ведь при Советах… Как следует строили!

Я приложил свою несчастную голову к его груди и успокоился.

– То-то! Глянь вниз… Это же Култук!

Внизу яблоками светились окна домов и кое-где редко дымили трубы.

– Пришли?

– Пришли!

Друг мой довёл меня до дому, растопил печь и лёг на лежанку у печи.

Я отрубился мгновенно. Глянул на часы. Уже вечерело. Филипка не было. На столе стояла стопка блинов… Значит, были Элька с Саввою… А я ничего не слышал…

Я лёг на лежанку, прислонился спиною к горячим кирпичам печи и утонул в блаженстве. «Господи, – мысленно обратился я к Всевышнему, – благодарю тебя за всё! Какое счастье – иметь дом и печь!»

Ночью я читал дневники-календари Кала́ша. Роман их давно начался. Уже в марте Кала́ш коряво нацарапал: «Всё было!.. Больше не пойду…».

В апреле: «Всё опостылело… Тянет… Колбаса 1,5. Тушенка 2 б…»

В мае: «Жил у неё. Ведьма она! Змея!»

Я вспомнил холодный, немигающий взгляд Татьяны.

Осенью Кала́ш записал: «Видел дочку… Не поздоровалась… Уйду от Таньки… Семья у меня».

В конце октября трясущаяся во весь лист запись: «Вера бросилась под поезд…».

Через неделю запись… «Похороны. Дети не разговаривают со мною».

Через месяц он написал: «Ушла из дома дочь».

К осени: «Сын поджигал дом… Едва успели потушить… Сын уехал».

В марте он записал: «Видел Таньку… Дразнит. Змея».

Я отложил календарь в сторону и вышел во двор. Култукская глухая ночь едва мельтешила мелким крошевом зимних звёзд, и я подумал, что так давно не видел рясного звёздного неба, которое я видел когда-то в степи, где мы работали в студенчестве на практике. А оно там потрясающее. В Култуке неба нет. Здесь тайга, сопки, распадки, ручьи… Небо лоскутами…

Единственный на моём хуторке фонарь освещал часть дороги и стену соседского дома, и освещённое внутренним светом окно старой бурятки, которая либо уже поднялась, либо ещё не ложилась…

Я совсем потерял чувство времени!

«Боже мой, – подумал я, – зачем я жил?! Для чего? Для кого писал ночами? Кому был нужен? Кому всё это сейчас нужно: моя библиотека, писанина, работа, газета?.. Мои учебники! Ира, девочка моя! Как ты права! Ты всегда была права! Никому уже этого не нужно. Ничего!.. Грядёт другое человечество! Цифровое, биороботы. Оно не читает, оно считает. Оно сметает нас с лица земли, как мусор, со всей тысячелетней культурой, библиотеками и музеями… И мы заслужили это… Господи! Прости нас! Мы ничего не сберегли! И так мало ценили дары Твои…»

Перед моим внутренним взором в который раз предстали они двое – ушастые, большеротые, бесконечно далёкие и до жути мои… «Ириша! Сева! Я ничего не сберёг, – в очередной раз хлестанул я себя. – Ни сына, ни жены, ни России». Разве я сам не стремился к комфорту своей души? Разве я думал о ближних? И тем более о России…

Утром я ушёл к Филипку. Дом без меня опустел, и я с удовольствием заметил это. В боковушке валялся Миня.

– А он к тебе ушёл, – сообщил Миня. – Я говорю, вы друг без друга не можете!

Посидев минутку, я сказал:

– Тогда я пойду домой.

– Я с тобой! – заявил Миня.

«Тебя мне только и не хватало», – подумал я и кисленько улыбнулся.

Миня путался у меня под ногами всю дорогу, как он делал всегда, и без умолку говорил:

– Дружок наш Филипок… твой. Он совсем чокнулся. Я обожаю Чехова! Вся интеллигенция обожает Чехова, – тараторил он без передыху. – Чехов наше всё!

– А Пушкин? – язвительно спросил я.

– И Пушкин! Да, да, Пушкин и Чехов! А твой дружок заявил, что вся дворянская и прочая литература только отодвинула суть народа от самого народа.

– Так и сказал?! – холодно спросил я.

– Да, да, да! Ты представляешь?

Я хорошо представлял, о чём говорит мой друг. Мы много спорили об этом с Филипушкой зимними сквозными култукскими вечерами. Иной раз в яростном противостоянии мне он вообще отрицал культуру и её значение. В его пламенных речах и тембрах голоса явно слышались нотки его брата-монаха.

В каких-то местах и я соглашался с ним. Но чем чаще соглашался внешне, тем сильнее креп мой