Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Пили густой чай с колбасою.

– Вкусно у тебя, – похвалил ещё раз Филипок. – Бог даст, выживешь! Дом поможет! Холодильник не покупай. Ничего цивильного не покупай. Живи по-крестьянски!

– Я всё думаю про отца Киприана, – тихо начал я. – Это что, так серьезно? Про… ну, ты знаешь.

– Богоизбранных, что ль? А ты чё, боишься прямо сказать? Пойми, до чего мы дожили?! Нас двое, а мы страха ради иудейска в тайге боимся назвать их своим именем! Как при Христе!.. Всё Евангелие описывает этот страх перед иудеями…

– Да, вокруг меня… одни…

– Успокойся. Вокруг меня тоже! Дело наше такое! Ты ещё не понял этого? Нету нас… Нету! Как великого народа!

– А что делать? Драться! Мы ведь никогда не были антисемитами! Мы презирали антисемитов!

– С кем драться?! – Филипок хохотнул. – С мельницами. И их нету. Запомни, Витёк, врага любого убить физически невозможно. Есть в этом какой-то мистический закон. Побеждённый как бы входит в кровь победителя, физически побеждённый.

– А как же? Опять непротивление злу насилием?!

– Просто надо сейчас пятиться к своим истокам. Мы у самой-самой пропасти. Одно резкое движение, и летим… вдребезги. Пока нужно отползать. Каждым малым-малым делом… Потом пошагово… Искать дорогу назад… К предкам!

– К приматам?

– Ну, это смотря у кого какие приматы. У кого Господь, у кого обезьяны. К силе и праведности русских духовных ключей. Напьёмся по глотку. Сила придёт, как у Ильи Муромца.

– Слишком всё просто у тебя.

– А истина, как говорит мой брат, она в устах младенцев, а не мудрецов. Пора своими мозгами думать. Смертью вовсю прёт по Руси. Очнитесь, господа интеллигенты, либералы и демократы…

Утром, ещё в предрассветных сумерках, мы пошли с ним на электричку. Мой хуторок спал, только из трубы крайнего дома потянулся дымок и светилось окно…

– Рано встаёт бурятка, – одобрительно заметил Филипок.

– А ты откуда знаешь, что она бурятка?

– А я писал её. Я в Култуке всех знаю.

– А Кала́ша почему не написал? Какой бы портрет получился!

– Таньки испугался! Та ещё змея…

На кладбище мы подъехали только к обеду. Могилу чуть припекло, и снег ноздрился на солнце. Филипок положил на бугорки по розе. Постояли молча. Слёз не было, только сухие судороги бежали у меня по телу. Филипок обнял меня.

– Пойдём… Выпьем…

– Я не пойду в квартиру, – хрипло сказал я. – Я её вообще продам… вместе с книгами.

– Кому нужны сейчас наши книги! Ни мы, ни книги… Витя-я! Наше место давно на помойках… Вместе с книгами. На погост и то, пожалуй, не успеем. Настроит эта сволота крематориев… Так что поехали в Култук. В электричке выпьем. Там, может, нас ещё и похоронят! В Култуке…

Электричка шла пустою. В тамбуре ошивался бичок, да ехали две старушки, мирно вязали шарфы внукам. Они и сошли вскоре, и мы с Филипком расположились по-барски. Водочки прихватили в привокзальном буфете. Там же купили давно запаршивевших бутербродов, выпросили два одноразовых стаканчика. Бичок тут же присоединился к нам. У него был свой походный настоящий стакан, ещё брежневских времен. И мы загуляли, забыв обо всём.

– Старик! Я знаю, что это цинично звучит, но, что ни делается, всё к лучшему. Художникам вообще нельзя жениться. Мы – служители вечности. А семья – дело земное!

Я плакал, и Филипок утирал мне слёзы своим шарфом и потом сам сморкался в него. Так мы догулялись до того, что я вспомнил строки панихиды «Упокой, Господи, души усопших раб Твоих», встал и торжественно запел: «Упокой, Господи…». Филипок заголосил за мною, вытягиваясь по струнке. В это время бичок исчез вместе с рюкзаком Филипка, в котором находился бумажник с деньгами для кистей, которые мы так и не купили в городе…

Вместо бича в вагоне тут же появилась дорожная милиция с проводниками. У нас потребовали билеты, которые плыли сейчас на плечах наглого бича в бумажнике…

– Документы, – холодно спросил молодой щеголеватый «мент».

– Дак, сп…ли. – Филипок добродушно поморгал ресничками.

– Кто?!

– Дак он документы не показал.

– Распиваем в общественном месте! Штраф!

– Какой штраф? Мы так, с устатку.

– Где работаете? Место жительства! – Полицай говорил глухо, отрывисто, заполняя какую-то бумагу.

– Мы художники! – торжественно объявил Филипок. Он был уже хорошо пьяненький, и жест, которым он сопровождал наше представление, был очень выразительным. – Я художник, а мой друг – писатель.

– Так-с, – не обратив никакого внимания на высоко поднятый вверх палец моего друга, полицейский обозрел наше застолье и приговорил: – Штраф платите.

– За что?! – палец моего друга подвял.

– За распитие спиртных напитков в общественном месте. Второй раз повторяю.

– А где общество?! – тут возник я, но молодой полицай даже не взглянул на меня.

– А у вас тоже нос красный! – радостно заметил я.

Нас выкинули без всяких церемоний на глухом таёжном полустанке.

– Видали мы таких писателей, – глухо сообщил нам мент. – Нужны вы нам, как рыбе зонтик.

– Ну, не стоит так явно демонстрировать своё невежество, – добродушно укорил я его, всё ещё не веря, что нас выбросят. На своё замечание я и получил такой острый пинок под зад, что долго растирал его ладонью уже на тёмном, коротеньком, занесённом снегом перроне, где мы озирались с Филипком, как два щенка, оторванные от матери. Электричка ушла. Непроглядная темь плотно обступала перрончик.

– Ну, знаешь, – вдруг сказал Филипок, – твоя Ирина всегда приносила одни несчастья. Я уверен, что это она нам нашаманила!

– При чём тут Ирина? Нет, ни при чём тут покойница! – Я возмутился… – Ты бы мог пожалеть меня?

Филипок рявкнул:

– Пошли!

– Прямо так, что ли?! Пешком?

– А у нас что, выбор есть?

– Я лягу на рельсы!

– Ложись! А я пошёл…

Мы пошли по освещённым шпалам. Пока хмель ещё гулял и грел тела, мы пели. Пели песни советской поры: «Опять по шпалам, и я по шпалам…» и хулиганили, вспомнив песенку Пети Реутского: «А я, как курва, с котелком пятьсот километров пешко́м по шпалам, брат, по шпалам, брат, по шпалам».

Но хмель вышел быстро. Подмораживало. Снег уже не валил, а бил колючей крупкой в лицо. Руки мёрзли. Мы видели только лунную тропинку дороги, шпалы, а вокруг – зги не видать.

– Мы ведь замерзнем, Филипок?

– На всё воля Божья.

– А ты в Бога веришь?

– А как в него не верить, когда вот Он.

– Где?

– Да вот он! Везде!

И впрямь мне показалось, что кто-то неведомый, присутствуя всё время, следит за нами. Но как-то настороженно. Бог так не смотрит.

– Это ночь, – сказал я. Потом, помолчав, робко спросил: – Глебушка, а правда… Всё, мы больше никому