Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

стояла тёща. Она сильно похудела с тех пор, как я её не видел, оттого ещё зримее оттопырились её громадные уши, которые она передала по наследству дочери и внуку.

Тёща Аида Акимовна смотрела на меня тем же презрительно-ненавидящим взглядом, каким ещё недавно глядела на меня её дочь. Аида Акимовна по-хозяйски убирала могилы, выбрасывала подгнившие цветы, перебирала свежие и костерила меня на чём свет стоит. Глядя на её сухо вибрирующее костистое тело, плохо слыша её резюме обо мне, я думал, что такой же точно стала бы Ирина, доживи она до материнских лет.

Молча встав, я вышел из оградки.

Утром я уехал в Култук. В пустой по-осеннему электричке я пытался вспомнить, как именно меня угощала тёща, но не смог вспомнить ни одного слова. Только близкое, склоненное к могиле и ко мне скуластое её лицо, обтянутое жёлтой кожей, и яростные Иринины глаза над лягушачьим большим ртом.

– Иуда! – крикнула она мне в ухо…

В доме Филипка, куда я завернул по привычке, происходил хозяйственный бум. Очередная блондинка наводила шик на кухне, к большому неудовольствию Эльки Копилки, которая давно считала себя хозяйкой этой кухни. Она заглядывала в окна дома и с досадой отпнула Мартына, путавшегося у неё под ногами. Савелий ушел к Филипку, который стоял перед лесом на горе и стрелял в голое и чёрное его чрево, что всегда было знаком крайнего раздражения моего друга. Я поклонился отцу Киприану, вяло махнул Мине и, увидев прыгающую, как блоха, машинёшку Льва Абрамовича, поспешно подался к своему новому жилищу, о котором, кстати, и не сразу вспомнил.

Не заходя в дом, я обошёл его вокруг. Он показался мне солидным, прочным. Если честно, даже великолепным. Кала́ш слывёт хозяйственным, руковитым мужичком, и сама его усадьба оправдывала славу её творца.

Потом я открыл многочисленные и потайные замки и вошёл в дом. Он обдал меня студёной, застоявшейся сыростью. Бросив рюкзак на пол, я пошёл за дровами.

В доме стояла настороженная, новая тишина. Дом ждал. Он чутко реагировал на моё поведение, словно пытался определить, как себя вести со мною далее. Я осмотрел все окна, растопил печь. Поставил закопчённый хозяйский чайник на плиту. Я не знал, что делать! Я не знал, как и зачем жить! Камень острый и злой резал мою грудь…

И тут появился Филипок.

Он молча сбросил громадный рюкзак у порога.

– К вечеру снег обещали, – сказал он мне и начал разбирать рюкзак. – Надоело всё, скажу тебе… до чертиков… У тебя укроюсь. Подбрось-ка ещё в печь…

Он разложил свой роскошный спальный мешок на полу у печи.

– Ложись на полати, – предложил я ему, показывая на крепкие полати у самой прогретой спинки печи.

– Сюда отец Киприан ляжет, – кратко сообщил Филипок, – у него поясница. Боковушка, кстати, за ним.

Я смиренно вздохнул, подумав: «Слава богу за всё!»

– Если бы Ирка, царство ей небесное, родила хотя бы ещё одного… ей было бы чем жить, – выслушав меня, заметил друг.

– Она не хотела рожать, – оправдывался я. – Играла всё. То Джульетту, то королеву-мать…

– Старик… старик… в супружестве виноваты оба… Как правило.

– Если ты такой умный, то почему ты один?

– Я художник. Мне положено одиночество! Я бы вообще запретил нашему брату заводить семьи… Законом!

– А я писатель!

– Это ещё хуже! Мы хоть картинки пишем. Нынешнее население картинки ещё может разглядеть. А вас-то никто не читает! Ваше время ушло! Без-воз-вратно!

– Чего теперь нам? Вешаться?!

Отец Киприан пришёл в сумерках.

– Снег пошёл! – возвестил он с порога. – Мир дому сему!

– Принимаем с миром!

Вечером отец Киприан правил панихиду по Ирине.

Потом мы пили чай. Печь гудела. В доме было жарко. Плита печи раскалилась, и малиновые её отсветы светились на стене кухонки и окне. Свет не включали.

– Благодатно как! – заметил батюшка и сошёл с лежанки, пошёл в боковушку молиться.

Вечер был долгим, осенним. Труба выла.

Батюшка после молитвы грел поясницу у припечья, а мы с Филипком сидели у стола и долго молчали. Пили чай из алюминиевых кружек и молчали…

– Как там Лев Абрамович? – вспомнил я потом. – С кем он сейчас спорит?! С Миней?!

– С Миней он спорить не будет, – улыбнулся Филипок. – Цыганок наш сейчас подключится. Он будет вспоминать Загиду́ свою.

– А Элька от ревности утащит свои блины домой.

– Миня не даст. – Улыбка отца Киприана всё же отличалась от добродушия брата. Она гораздо значительнее и даже жёстче…

Я глядел на братьев. Может, из-за сегодняшней полутьмы они разительно различались. Оба рослые, рыжие. Оба умные. Но в моём друге жила, несмотря на кажущийся ветер в голове, в сердце затаённая печаль. Это была глубинная печаль гибельного мира. Он художник!

А отец Киприан улыбался редко. Никогда не смеялся. Но в полутьме мне показалось, я видел в его душе сияние радости, что живёт в нём истина монаха. Он монах. Духовное чадо отца Иоанна (Крестьянкина). Самого радостного батюшки на свете.

– А Миня разве верует? – пытал я отца Киприана. Разговор переходил в острую, но сокровенную глубь.

– Внешне он примет любую религию. Но внутренне только одну.

– Иудейство?!

– А ещё глубже – Золотого тельца! – ядовито съязвил Филипок.

– Гуманизм! – добавил отец Киприан. – Добавь-ка мне ещё чайку. Какой вечер Господь нам подарил! Благодатный!.. Слава Тебе, Господи! Слава богу за всё! – Батюшка с удовольствием потёрся о горячий припечек спиной.

Я долил ему в кружку кипятка и кинул туда щепотку чая. Достал сухарик.

– А в живописи Миня что-нибудь понимает? – не унимался я, чувствуя сладостный зуд осуждения в сердце.

– Нехорошо, – покачал головой отец Киприан, прочитав мое настроение, – осуждать за спиною нехорошо.

– «И крупной солью светской злости стал оживляться разговор», – кстати напомнил Пушкина Филипок.

– Но мы трогаем не его лично, а часть народа, коему Миня принадлежит! Народ, который несёт собою опасность для земли…

– Ну, о чем ты? Они же все гуманисты! Да и все народы в какой-то момент могут быть опасны для Земли.

– Вот именно. Самый сильный яд для человечества. Гуманизм, либерализм… Свобода, демократия… равенство, братство – несложный языковой набор этой братии.

– Ну, это все знают, – махнул я рукою.

– Знать-то знают. Но на те же грабли и встают. Как бычки на верёвке, на бойню прут… За счастьем. Эти ребятки вползают, как правило, несчастненькими, гонимыми, а потом вытесняют шаг за шагом хозяев из дома. Я тут посмотрел за досугом двадцать каналов. Перематывал их в течение дней… Ни одного русского лица… Ни одной здоровой передачи. Напрочь вытеснены культура, язык, традиция. Если честно говорить, мы живём в оккупации.