Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– Какие же?! – Отец Киприан пил только курильский чай, не притрагиваясь к спиртному и еде.

– У нас свои духовники – провидцы, шаманы, гуру, экстрасенсы всех стран с их тайнознанием и тайновидением. И ведьмы, знаете ли… Они создадут и вдохнут душу в нового человека. Как боги!

– Ну это совсем не новизна! – Отец Киприан перекрестился. – Это религия антихриста!

– Это основы трансгуманизма! Новое человечество! Кровь био- и искусственного интеллекта. Всё новое, яркое, дерзновенное выходит от нас.

– Из местечка Эсален?!

– А вы ещё не поняли, откуда к вам пришли современная технократия, наука, искусство, вплоть до эстрады, до мельчайших подробностей телевидения. Это мы сотворили. А теперь сотворим нового человека и отправим его по всей Вселенной! Нового, рукотворного, нашего до последнего нейтрона. Он не будет знать ни болезней, ни усталости, ни жалости. Будет беспощаден, неутомим, он будет бессмертен!

– А как же мы, Лев Абрамович, как же мы, земля? – растерянно спросил Миня. Он даже забыл выпить свою порцию.

– А это уж пусть ваш тусклый Бог решает. С вашим убогим старчеством и смирением. Сумеет ли он эту Землю спасти, которая, собственно, нас больше не интересует? Тем более идиотизм вашей России. Она давно сдохла, ваша Русь, сколько вы о ней ни талдычьте. Будущее уже наше… Биоробот создан! Он давно ходит по всей Земле!

Вид у Льва Абрамовича был высокоторжественный. Он побледнел. Громадный костистый нос вылепился из квадрата его тяжелого лица.

Отец Киприан встал. Было видно, что он внутренне молится.

– Несчастные, – потом сказал он. – Прости вас, Господи! Вы не ведаете, что творите. – И вышел из-за стола.

– Ничего, ничего! – крикнул ему вслед Лев Абрамович. – Мы вот скоро вас отцифруем, и будете вы у нас, как мухи в паутине. Ни купить, ни продать без нашего соизволения ничего не сможете. Тогда посмотрим, кто из нас несчастней.

«О Господи, Господи, – подумал я. – Всё говорим, спорим, а толку-то? Господи, неужели ты не пожалеешь создание своё?!»

На закате Элька завела ещё квашню.

Филипок уходил, потом принёс этюд с вечернею водою, и я обомлел от кроткой глубины осеннего Байкала, последних лучей, пронзивших золотистую гладь озера.

– Ты гений! – сообщил я другу.

Филипок вздохнул, сел подле печи, открыв дверцу и, слушая горячую отповедь Льва Абрамовича, стал глядеть на огонь. Он так и просидел у печи всю ночь.

Спозаранок поднялся метать поклоны отец Киприан. Его длинная тень летала по ободранной стене, как ворон. Молитвы сухо шелестели под заливистый храп учёного-атеиста. Миня лежал на топчане, свернувшись клубочком, подрагивал, как худой котёнок. Я вышел на крыльцо. Низкие сенцы обдали меня сладковатым морозцем и запахом осенней гари. Было ещё темно. По осени светало поздно, но горела белым огнём полнобокая, словно циркулем вычерченная, луна. Под её огнём змеиной полосой высверкивала полоска Байкала, и часть леса вокруг него белела, как голова мифического старца.

Оконце в баньке светилось. Похоже, что вернулся и цыган, и пара выперла кота Мартына за дверь. Отчего зверёныш отчаянно скрёбся в дверь бани и жалобно мяукал.

«Ну, блинков вволю покушаем», – подумал я.

Савелий вышел во двор в широкополой новой шляпе и пошёл в туалет. Я хмыкнул над цыганской его шляпой, но вдруг серьёзно подумал, что, как ни смешна эта пара, но это единственное подобие семьи в усадьбе. Все, кто спал и молился за дверью дома, странное наше сообщество – бессемейное, безбытное. Может, только этим и соединённое. Мы, как пожухлая листва, гонимая ветром, поносились по никудышним своим бытиём дорогам жизни и, прибившись к ложбинке Филипка, укрывались от всех ветров времени…

С солнышком мы с Филипком подались скитаться по байкальскому побережью. Филипок шастал, как лось, неутомимо, одержимо, забыв обо мне. Он мог работать без сна и еды, самозабвенно. Я работяще шагал за его громоздкой спиною, разводил костерок, если он выбирал натуру, и кипятил чаёк, разогревая в золе тушёнку. Так мы прошатались до голых лесов, переписав и небеса и воды, но остановиться не могли.

Однажды мы проплутали в трёх соснах вокруг Земляничного, замёрзли на ветрах и проголодались. Но с тропы мы сбились, уходя то в лес, проваливаясь во мхи, под ворохами уже сопревшей листвы, то подходили к посёлку, чуя печные дымы, но выйти к нему не могли.

– Леший крутит нас, – добродушно заметил Филипок.

И я вдруг так заматерился, не ожидая от себя! Матом, какого и не употреблял никогда.

– Закрой рот, – засмеялся мой друг. – Попросим лучше Матерь Божию, она нас выведет! – Он перекрестился…

И мы вышли на хуторок, увидав печной дымок, сизо уходящий в небо… Мы вышли как раз на хуторок, состоящий из трёх усадеб, и таких слитых, близких друг к другу, что казались единой. Одна же, самая высокая, млеющая новизной и стройностью, молодая красавица, рядом со старушками стояла поодаль и сразу привлекала к себе внимание ещё и тем, что ворота её были раскрыты настежь.

– Покойник, видать, в дому, – заметил я Филипку.

Друг мой скривился ликом и тяжело вздохнул. Обоим нам хотелось тепла и уюта.

– Пройдём мимо, – предложил друг. Я согласно кивнул головой, но всё же сказал:

– Интересно, кто же покойник?

– Я покойник! – услышали мы и оглянулись.

Чуть поодаль от дома на высоком валуне сидел старик. Плотный и бугристый, как валун, сливался серой одеждой с сумерками и с камнем. Мы потому не различили его.

– Это Кала́ш! – шепнул мне Филипок. – Значит, мы через Тиганчиху выходим.

Старик отложился от камня и пошёл к нам навстречу. Он оказался высоким, подсохшим, но без старческой немощи, с твёрдым, ещё мускулистым ликом. Голос его крепок, с властными нотками.

– Рано в покойники записался, – весело крикнул ему друг. – С тобой ещё выпить можно. За милую душу.

– Пойдём выпьем! – рявкнул старик и властно указал нам рукою на ворота.

С радостной готовностью мы двинулись за ним. Ограда, в которую мы вошли, приятно поражала ухоженностью, каким-то укладистым порядком. Поленницы были плотны и слиты, как египетские пирамиды. Вся ограда залита асфальтом. Посреди ограды отливал на солнце чернозём вычищенного цветника. Порядок и в доме. Причём везде чувствовалось присутствие женщины.

– Он что, один живёт? – шёпотом спросил я друга.

– Как перст! – ответил мне Филипок и вздохнул.

– Что-то не верится!

И впрямь, уютные салфеточки, разложенные по дому, богатство кухонной чистой утвари, висевшей на кухне, полотенчики и скатерти по столам свидетельствовали о наличии рачительной хозяйки в доме. Вдобавок огурцы и грибочки, которые старик поставил на стол, были явно домашнего и искусного приготовления.

Бутылёк, который Кала́ш отёр чистым рушничком, оказался самогоном, и