Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– А хороший у вас дом! – выдохнул я, хрустя огурчиком.

– Покупай! – спокойно ответил старик. – Хоть сегодня продам.

– Правда-правда, – поддакнул хозяину Глебушка. – Он продаст.

– Дорого продашь? – разыгрался я.

– Дорого! Я его сам ставил. Он первый по Култуку. – Кала́ш положил мне на тарелку кусок сала и налил самогону. – Ему сто лет стоять… Сносу не будет!

Вторая порция горячительного показалась мне ещё краше.

– Покупай! – вдруг с не свойственной ему страстью давил на меня Филипок. – Я свои «Сумерки» продам еврею… Расплатишься.

Я глянул на порыжелое от выпивки лицо друга. Белёсые его реснички хлопали над побелевшими глазами. «Сумерки» – лучшая, как он считал, работа. И любимая. За неё ему не раз давали большие деньги… Но художник не продавал её. А тут… Значит, не шутит.

Я встал из-за стола, прошёлся по дому, заглядывая в его углы. Потом с видом знатока потрогал стены.

Кала́ш отвернулся с оскорблённым видом. Мол, смеет ещё проверять старого мастера! Щенок!

– А что? – с наигранной весёлостью, не веря себе, заявил я. – Беру! Не глядя!

– Смотри! – Старик пригрозил мне жилистым пальцем. – Я назад слово не возьму.

Я веселился под самогоночку, поигрывал, похохатывал, но с ужасом понимал, что вопрос уже решён…

Старик вывел нас за ворота и закрыл их. Мы с другом двинулись вниз по тропке к посёлку. Чуть пройдя, увидели женщину. Поднимаясь навстречу, она не взглянула на нас, но кивнула головою в голубом платочке, плотно подвязанном у подбородка. Что-то особенное таилось в этой женщине. Может, от платочка и так и не поднятых на нас глаз, длинной юбки, которые никто в посёлке не носит из женщин. Все шмаляют в штанах и куртках и каких-то немыслимых шапочках. Невкусных, как и лица под ними…

Я невольно обернулся женщине вослед.

– Это присуха Кала́ша, – шепнул мне Филипок.

– Чего ты её не напишешь?!

– Он мне голову свернёт! Одним махом! – вздохнул Филипок.

Я ещё раз обернулся. Женщина стояла у запертых наглухо ворот. Стояла, не шелохнувшись, на фоне отцветающей осени. Она светилась странным образом. «Именно образом, – подумал я. – В этой женщине есть образ…»

– Не дай бог тебе на такую нарваться! – заметил Филипок, внимательно глядя на меня.

– По-чё-му?!

– Ведьма!

Дом Филипка был полон и гудел, как улей. Ещё издали было видно, как клубится из трубы густой чёрный дым. Значит, топят углём. «Ночь будет жаркой», – подумал я, принюхиваясь к запаху печёного теста.

И точно, во дворе Элька суетилась с блинами, и Савелий, открыв от напряжения второй глаз, наяривал на гармошке. Кот Мартын сидел подле его ног, следя за дверью в дом. Время от времени он исчезал в её проеме, возвращался с ворованной колбасой, которую тут же съедал. В доме натоплено, шумно. У стола в коляске дремал Лев Абрамович. При нашем появлении он дрогнул, но глаза не открыл. Остатки недавнего застолья свидетельствовали об обильном, хорошо пропитанном спиртами пиршестве. Мартын то и дело шнырял по тарелкам и исчезал во дворе.

– А где этот, – не подымая глаз, пробормотал Лев Абрамович, – опиум для народа…

Отец Киприан вышел к нам из боковушки, как всегда, со смущенной улыбкой и развёл руками… Вот он, мол, опиум для народа.

– Тебе не кажется, что наш академик – шизик? – шёпотом спросил я друга.

– Учёные все шизики, – ответил мне Филипок. – Они там изучают шизофрению как чрезвычайно гениальное явление!

– Где там?

– Ну где, где… В Эсалене этом…

– А ты откуда знаешь?

– Пойдём спать! Мы уже говорили об этом с тобою! Гении – все разрушители…

– А Гринберг – тоже гений?

– Ну… у… Дурак уж точно!

– Хорошо, что он тебя не слышит!

– Ты думаешь?!

Уснул я крепко и проспал бы до самых Элькиных блинов, но Филипок разбудил меня до утренней электрички.

– Вставай!.. – торжественно сообщил он. – Поедем «Сумерки» мои продавать!

Я уже забыл про вчерашнее и про старика Кала́ша, и наш договор, и про дом, и про всё на свете. Но друг тряханул меня, как половицу. Тут же подскочил Миня и заверещал:

– Я с вами.

Мы вышли из дому на морозном рассвете поздней осени. Лес уже оголился, белая махра инея добивала остатки травы, сквозь голую крону едва сочился сиротский северный свет. Полоска Байкала блеснула при случайном ещё солнечном луче, как стальной клинок, и погасла вместе с лучом. Я обернулся. Отец Киприан стоял на пригорке двора и крестил нас… Мартын встал посреди дороги в стойке ожидания…

Иркутск встретил нас осенней моросью, колючей, неприютной… Дыхание уже парило!..

Мы попали в другую страну. Народ в ней суетился, торопился, и никто ни на кого не смотрел. Нас никто не замечал, в отличие от Култука, где старый и малый здоровались с нами. Миня в городе, как, впрочем, и в деревне, был как рыба в воде. Он путался под ногами и трещал без умолку…

Холёный, молодящийся еврей, разбогатевший в девяностые на банкротстве заводов, ценитель искусства в картинном эквиваленте и изрядно обобравший иркутских художников… Этот спортивный и ухоженный обомлел при предложении Филипка купить у него «Сумерки». Он гонялся за этой работой много лет и предлагал немыслимые для него суммы. Но Филипок берёг свои шедевры…

Ныне же он предложил сумму вдвое больше ранее предложенного покупателем…

Марат, как звали нашего «богатенького Буратино», от неожиданности согласился сразу.

Миня верещал, как сверчок, радостно потирал руки, в полной уверенности, что сделка состоялась только благодаря ему. Ненароком заглянув на кухню, я увидел, как Марат отстегивает и Мине купюры из своей мошны. Видимо, наш постоялец сумел и его объегорить…

Потом я снял гонорар со своей карточки, подчистил сберкнижку. Долго раздумывал, зайти ли домой. Но решил – потом приду. С домом, сюрпризом! Как-то всё играючи совершалось. Я, честно говоря, до конца и не верил, что стану собственником. Но всё шло, на удивление, быстро, гладенько, и я не успел оглянуться, как вышел из департамента со всеми бумагами, подтверждающими, что я всё же полновластный хозяин дома Кала́ша.

Сам Кала́ш вышел из своего дома, сам закрыл ворота, прощально постучал по ним костистой дланью. Бросил мне ключи под ноги и широко, размашисто, не оглядываясь, попёр вниз по тропке. Татьяна мелко затрусила за ним. Она участвовала при всех шагах нашей сделки с Кала́шом, вилась вокруг него змейкою, прорастала сквозь него повиликою в кусте и зорко взглядывала в подписи и цифры.

Филипок, едва уместившись в откидном креслице коридора, мирно дремал, дожидаясь меня…

Деньги оставались. Хватило ещё на