Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

В это утро сыпал снег. Уже несло весенней сыростью. Оттепели ещё не было, но всё бурнее шумели воды в ручье, и всё ноздреватее становилась наледь. Она хрустела и крошилась под ногами, когда я подступал к воде.

Я набрал ковш воды напиться самому, глянул на лес и увидел Ирину, выходившую из леса.

– Всё, – хрипло и громко сказал я и перекрестился. Видение исчезло. – Шизую!

Филипок при моём рассказе смахнул слезу со щеки и всхлипнул:

– Езжай к архиерею. А то и сам пропадёшь…

Я потянул до конца марта. Перестал спать. И поехал.

К архиерею я попал не сразу. Сказали, где-то ездит по северам. Узнал, что он недавно посвящён в митрополиты, а до этого служил на Севере. Но сам он из Иркутска.

– Денька через два подходите, должен подлететь, – пообещал мне секретарь, не оторвавшись от компьютера.

И я подивился худобе и молодости этого прозрачного, как мне подумалось, монаха. Деваться было некуда. Я вернулся в свою квартиру.

Соседка Елена, всё такая же волоокая и степенная, подала мне ключ и глянула на меня с жалостью:

– Может, помочь чем? – предложила она своим грудным певучим голосом. – Я могу прибрать у вас… Пыльно там…

– Я сам! – резко сказал я и быстро ушёл.

В квартире было действительно пыльно и душно. Я набрал в ведро горячей воды, сыскал тряпки и стал протирать книги… Они стоят в двух комнатах сплошной стеной, с пола до потолка. Работа шла медленно. Самые ценные стояли наверху. Фолианты мудрецов Востока. Японцы, китайцы… Иностранная литература… Всемирка, за которой я рыскал, как шакал, по России два года… Классика внизу. Воду менял через каждый десяток томов. И всё вспоминал, вспоминал… По каждому тому… Как доставали… Как читали по одному и вслух, лёжа, как правило, в постели! С последующим сексом…

Устал я неимоверно… К вечеру пришла Елена. Принесла ужин. Очень кстати.

Ел я жадно! Сказал – вкусно… Ужас как вкусно!

Елена заглянула в комнату Севы:

– Вы здесь не убирайте… Я завтра сама приду… Помогу…

Я был очень ей благодарен!

Возвращение

Через пару дней архиерей действительно принял меня. У него было моложавое, почти румяное лицо, не сочетавшееся с седым великолепием бороды, и бархатистый неспешный говорок. В общем, в нём поражали меня строгая приветливость и некоторая вальяжность. Впрочем, в епархии и в церкви всё поражало меня. И светлоокая девочка, белая, как ленок, с косою. Что-то нездешнее было в ней. Она прошла мимо меня, как светлое облако, и скрылась через массивные двери приёмной. «В ней живёт образ, – подумал я. – Да-да, забытый русский образ…»

Архиерей долго и вдумчиво расспрашивал меня о деталях гибели семьи. И я, удивляясь себе, подробно и торопясь, словно боясь что-то упустить, не выговорить, рассказывал ему.

Он ещё посидел молча над моим прошением, потом поставил крест наверху и подписал его.

– Вам нужно исповедоваться, – сказал он мне, двумя пальцами придвинул мне прошение.

– А разве я не исповедался сейчас перед вами? – удивился я.

– Исповедь – это другое, – суховато сказал он и позвонил в колоколец.

На другой день я вошёл в церковь монастыря, когда едва светало, и сёстры неслышно шелестели вокруг, зажигая лампады и свечи. «Рано припёрся», – подумал и сел на лавку к двери. Мне сразу захотелось спать, и я прикрыл утомлённые бессонной ночью глаза. Но скоро всё зашевелилось, заговорило, вошли батюшки, и началась служба, половину которой я провёл в полудрёме.

Наконец ко мне подошла монахиня и спросила:

– Вы на отпевание? Пройдёмте.

Мне вручили свечу. На каноне песочком выложили два креста. Батюшка суховатый, с правильным овалом головы, чуть схожий с ликом Николы. Я стоял один за его спиною, и грубоватый его басок вольно разносился по пустому храму. «Упокой, Господи, души усопших раб Твоих», – пел батюшка. «Упокой, Господи», – вторил ему хор. И я, стоявший истуканом до того, услышав родные имена, вновь был так потрясён, что заплакал. Батюшка читал молитвы, кадил вокруг канона, а меня потряхивало и трясло, словно что-то неведомое и чуждое выходило из меня. «Боже мой, упокой, прости, помилуй», – молился я. Не они виноваты, я не сохранил! Мне любви не хватило. Я виноват… Ира, прости меня. Не ходи ко мне. Я сам приду…

И тут батюшка пропел: «И будет тебе место упокоения!»

«Господи, дай им место упокоения», – горячо взмолился я и зарыдал.

После отпевания меня отвели и посадили на лавочку. Кто-то подал мне святой воды. Я долго сидел, чувствуя легкость и пустоту внутри себя. Потом подошёл к свечной лавке.

– Я должен заплатить за отпевание, – сказал я.

– Батюшка не благословил брать у вас деньги, – тихо сказала монашка.

Уже во дворе она догнала меня и протянула мне иконку в полиэтиленовом пакетике.

– Вот вам, – сказала она, – матушка Матронушка! Она поможет!..

Я уходил по промёрзшей, чёрной весенней дороге и чувствовал, что монахиня стоит и крестит меня.

В моей квартире было уже всё вымыто. На столе прикрытые салфетками стояли кастрюльки с обедом. «Есть ещё женщины на Руси, – подумал я. – Не перевелися!»

Вечером я уехал в Култук…

Филипок был у меня на огороде, писал весенний лес…

– Розовый, – восхищённо сказал я, подходя к мольберту.

– Сиреневый, – укоризненно поправил он меня. – Тупеешь, старик! Цвет перестал различать!

– Я отпел своих! – сообщил я.

– А я так и подумал, что ты там. Сегодня брату позвоню.

Теперь Филипок шастал по Култуку один. Его клоунский зонт появлялся в разных концах посёлка.

На дворе стоял апрель, и вода на холстах моего друга была тёмной и бурной.

В Култуке готовились к Пасхе.

В магазинах появились украшенные разноцветные куличи. Женщины мыли окна. Мужики подметали дворы.

Я купил кулич и поставил его на стол, приложив к нему иконку Матронушки. Аннушка принесла пучок вербочки, и от угла, где стоял стол, мне показалось, шёл особенный свет. Во всяком случае, дом преобразился. Почему мы с Ириной никогда не ставили на стол куличи на Пасху?! Может быть, и с Севой не случилось бы того, что случилось!

В пасхальную ночь пришли Филипок с Миней. Принесли кулич и яйца. Миня суетился, прыгал, как заяц, но я был рад видеть его и испытал истинное счастье оттого, что и у меня в доме праздник.

Потом пришла Аннушка, села дремать на пенёк у порога.

– Какая ночь! – воскликнул я. – Особенная!

В нашем