Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

цыган – птица перелётная. Он измотался, сидючи в усадьбе, как на каторге, и в один прекрасный день, обязательно сообщив Глебу, что сбегает за сигаретами, исчезал надолго… Раскрыв свой страшнючий глаз…

С раскрытым наотмашь глазом он и возвращался – худой, чёрный, весь в коростах и ссадинах. Долго мылся в большом тазу прямо на улице. Потом он долго врал нам с Филипком о своих мытарствах в поисках Загиды́, любовь с которой обрастала всё новыми подробностями. И мы слушали, а когда он утомлял нас, то, сбегав за «Гжелкой», направлялся к ненавистному ему ляху, с кем, вообще-то, сроднился не менее, чем с нами. С Казиком он пил на покосе, за огородом, якобы втайне от Сары, которая зорко следила из кухонного окошка за собутыльниками.

– Пустоголовый, – вздыхала она о цыгане, – с его пенсией давно бы купил домишко в Култуке! Ему и пайка бы хватило на прожитье…

Иной раз, видя бесшабашное мотовство цыгана, она и сожалела, что в своё время, сразу после войны, не завлекла цыгана – стройного, молодого красавца… Но тогда у него, кроме красоты и гармошки, ничего не было. А Казик всегда был серенький, но руковит, прижимист, имел дом и бондарничал, зарабатывая этим копеечку на сытную жизнь… Со сладкой присыпочкой. А цыгана… его не переделаешь!

Однажды Савелий вернулся из своих скитаний с женщиной. Кучерявая подруга, бойко шествовавшая за цыганом, знаменитая на всю округу Элька Копилка. Многие принимают её за дурочку. Диагноз у неё, скорее всего, имеется, но иногда я думаю, что той же Сары, которая очень любит поиздеваться над нею, Элька будет помудрее. Её прозвали Копилкой потому, что она всегда ходит с аляповато раскрашенной гипсовой копилкой, изображающей кота. В широкую прорезь копилки хорошо бросают на вокзалах и базарах. А когда копилка наполняется, Элька идёт на почту, торжественно разбивает её и всё до копеечки переводит сыну в колонию, где он отсиживает второй свой срок. Если кто спросит, за что сидит её ненаглядный сыночек, Элька ответит немедля: «Ни за что… Места там много! Я сама видала. Вот и набирают с народу… Вон они, алигаторы, мильоны у их! Это ж сколько воровать надо за такие деньжици. День и ночь воруют, а потом милицию покупают… Я сама видела! А у наших денег нету, они за копейку сидят. Счас за мильоны не садят… За копейки всё больше…»

Вид пришелицы вызывал у нас симпатию. Лицо у неё мягкое, широкое по-бурятски. От матери-бурятки. А глаза красивые с синевою, от отца – беглого серба. Кудри свои, чуть с проседью. Савелий встретил её на вокзале, бросил красивую бумажку в прорезь копилки и глянул в глаза разулыбавшейся женщины…

– Конечно, это не Загида́, – заметил Филипок, – но объект очень интересный.

Он помахал в знак приветствия паре рыжей своей громадной дланью и пошёл в дом готовить новый холст.

Надо сказать, что присутствие женщины внесло в нашу холостяцкую усадьбу весомое разнообразие. Во-первых, Эльвира преобразила баню, выскоблив ее до блеска, заставив Савелия купить постельное бельё, и набросала на всё возможное множество салфеточек и занавесок, которые она привезла с собою.

Во-вторых, она каждый день пекла блины, ажурные, как её салфетки, и розовыми стопками приносила их в дом, к неистовому восторгу полуголодной нашей братии.

В-третьих, по её указу Филипок прибрал двор и подметал его нещадно по утрам…

Цыган и тот привёл в порядок дикие кущи своей бороды и умывался на ручье каждое утро.

Ко всему прочему, завершая полноту усадебного быта, ко двору прибился рыжий приблудный кот с отмороженным ухом. Наглый и неотвязный, как все рыжие, очень похожий на Филипка, который тут же назвал его Мартыном.

Жизнь в усадьбе забурлила кипящим котлом. С самого утра по двору раздавались Элькины гласы, и пахло печевом. Котяра вздымался на навершии ворот, цыган садился на скамеечку и крутил свою самокрутку. Наконец, в ожидании блинов, зевая и покашливая, на крыльце появлялась гостевая братия Филипка, ныряла в сортир, потом вяло шествовала на ручей…

Чай пили подолгу под черёмухой. Эльвира была главным украшением застолья и хорошо понимала это…

– Нет, старик, что ни говори, а женщина – это вещь! – приговаривал Филипок, поедая очередной блин.

– Если это женщина, – ухмылялся я, намекая на длинную череду «подруг художника», опоясывающую усадьбу летом… Они приезжали без предупреждения, сразу раздевались, пеклись часами под солнцем, много пили и требовали их писать…

Эльвира кормила нас сытно, по-деревенски, и с удовольствием.

Казимир всё норовил попасть на наши застолья, его суровая Сара бдила зорко, да и цыган не любил соседа.

Всё бы ничего, но Эльвиру с Савелием разобщала одна страсть. Это одержимость скитаниями. В один прекрасный день Элька прижимала копилку к груди, отправляясь на вокзал, и не возвращалась. Она шла вокруг Байкала. Однажды обогнула его пешком до Горячинска. За ней исчезал цыган, предупредив, что сбегает за сигаретами. Двор осиротел… Филипок водружал свой мольберт на плечо и шатуном шатался до закатов по окраинам посёлка. Кот Мартын ложился посреди проезжей дороги у дома в ожидании хозяев, а в дом почти не заходил. Я топил печи и варил супы. По закатам выходил на дорогу к Мартыну и ждал Филипка, глядя на Байкал.

Озеро иной раз менялось поминутно. К осени оно как бы обретало покой и разверстывалось перед небесами доверчиво и спокойно. Иногда мне казалось, что я слышу звуки их беседы. Только разобрать, о чём они говорят, я не мог. В последнее время мне показалось, что я улавливаю связь между человеческими событиями и состоянием Байкала. Впервые я подумал об этом, когда Филипок только купил дом, и в один из первых своих приездов к другу я застал в посёлке похороны целой семьи после кровавой драмы, разыгравшейся накануне. Филипка дома не было, он шатался по пленерам, а я пошел к Байкалу. День был жаркий, осень горела листопадом. Я слушал едва доносящиеся до берега озера звуки похоронного марша и плачи, присел на брёвнышко и глянул на Байкал. Озеро было чёрным. Ещё час назад, когда я сошёл с электрички, озеро было алмазным, блистало на солнце безмятежно, как ребенок. Оно было синим…

Вообще-то, по сути, я горожанин… Урбанист. Дитя своего времени. Средней, как мы тогда острили, паршивости. Учительский сыночек, зубрило. Вышколенный до бледности. Читающий по ночам под одеялом запрещённые книги… О любви…

Потом студент, остряк, балагур. Течение жизни казалось бурным, и я легко и весело поддавался ему. Как-то меня сразу взяли в молодежную газету, на страницах которой я довольно часто