Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Таганок пришел поздно вечером.

– Кого берём? – спросил он сходу.

– Ты своё взял! – с улыбкой ответил Василий.

– Ты знаешь, не совсем. Такая ретивая штучка подвернулась… Море обаяния… Ну, дак кого завтра возьмём!

– Трепач ты, Таганок! Тебя бы в нашей деревне хорошо побили!

– Жаль, что я не вашей деревни! Дак на кого пойдем?

– На Анапу! – крикнул ему в ухо Василий.

Таганок поморщился, покрутил пальцем в ухе.

Утром их 318-я двумя полками была готова к атаке…

– Не задерживайтесь, – предупредил командир полка построение. – Врывайтесь в Анапу на плечах противника!

Очень быстро завязались уличные бои. Таганок где-то перед обедом выскочил на Василия и крикнул ему в ухо: «За мной!» Василий чертыхнулся, покрутил пальцем в ухе, но все же пополз за Таганком. Тот повел его за камыши, что росли по берегам речки. Так они зашли в тыл к фашистам, ворвались в их командный пункт.

– Хендэ хох! – крикнул Таганок.

Василий в это время решительно захватил минометы и открыл огонь по фашистам. С этой точки хорошо просматривались подступы к Анапе, и главное, была их связь…

Чуть позже подскочила помощь. К утру Анапа была очищена от врага.

Через день Таганок стоял рядом с Василием на торжественном вручении правительственных наград. Полки были выстроены под боевыми знаменами.

Бархатный сентябрь, просоленный водою пролива, бил в лица ветерком. Когда назвали его фамилию, у него ноги стали ватными. Это не первая награда была на войне для Василия. Но те вручались как-то буднично. Выстроят пехоту, ротный как есть с боя, черный от дыма и земли, заикаясь, скажет. Прикалывали сами. Носили с полчаса на гимнастерке, а потом складывали в кисет. Он уж полнился, кисет-то…

А тут сам командующий фронтом, маршал вручал. Полки выстроились под свои боевые знамёна. Каждый подвиг, как и имя солдата, повторяли громко, четко…

Как бы выдвинувшись вперёд, при оглашении своего имени Василий, проверяя ноги, потоптался чуток, потом напряженно пошел к маршалу…

Его наградил орденом Суворова… Таганка – орденом Красного Знамени… Когда Василий глянул на грудь маршала, то увидел на ней тот же орден, что прикалывал ему военачальник.

К вечеру Таганок рванул к медичке в полной уверенности, что орден точно поможет ему взять неприступную крепость, а Василий пошел на берег пролива… Дыхнуть чуток…

У самого пролива на обросшем мхом валуне сидел военный. Китель его был расстегнут. Ветер шевелил седоватый бобрик затылка. Подойдя ближе, Василий узнал Тимошенко. Василий хотел тихо отойти назад, но Тимошенко, не оборачиваясь, окликнул его:

– Боец!

Василий подлетел стремглав.

– Есть, товарищ командующий!

– Лихо атаковали! Орден у тебя…

– За Анапу, товарищ маршал… Ну и Новороссийск!

– А ведь Суворов тут тоже воевал… Да. История кругаля дает. Все повторяется… Впереди десант!

– Так точно, товарищ маршал!

– На Эльтиген… В Крым… Посёлок рыбачий… Нужна будет серьезная подготовка.

– Так точно!

– Ты сам-то откуда?

– С Алтая, товарищ маршал!

– Родные… мать… жена?

– Так точно, товарищ маршал! Ждут!

– Да… впереди большие бои. Денсантировать будем пролив… А там порт и боевые корабли фашистов… Да. Видишь вон ту высоту? – Тимошенко показал за пролив.

– Так точно!

– Это и есть Фанагория… Суворовская!

Маршал вставал тяжело, потом застегнул китель.

– Держись, десантник!

– Так точно, товарищ маршал!

– А ты почему в солдатах? В офицеры пора!

– Неграмотный я… неученый!

– Ну это дело поправимое… Ученых-то у нас много… Храбрых меньше. Думающих…

Командующий фронтом уходил, тяжело хрустя прибрежной галькою…

Василий умылся, чтобы остудиться. Вода была теплая, мылкая, прогретая сиротливым октябрьским солнцем. Солдат глянул на пролив.

Там, за серопенной толщей воды, лежал Крым. Земля либо его смерти, либо долгой жизни.

* * *

Война Чуманку опустошила. Мужиков забрали, лошадей забрали. В колхозе мантулили бабы да подростки.

В усадьбе Савиновых жили эвакуированные из Ленинграда. Полячка с шестью детьми. Все девочки…

Её привез скотник Гаврила Парамонов, сказал, что велено тут разместить.

Рыжая зеленоглазая мать девочек с вызовом покатых глаз на белом лице прошлась по двору, что тебе краля, сморщив в неудовольствии сдобную физиономию.

«Ну, мы и не таких видали, – холодно подумала Утя, – больно-то не покочевряжишься».

В свой дом она семейство приезжих не впустила, свою-то внучку не приютила. Поселила полячек в доме Василия. Уж больно он вымерз и отдавал могилою без жильцов. Отдавал пустотой и холодом. Однако дрова и уголь она трогать не велела:

– Детей наживала, вот сама их корми да грей… Ишь, приперлась на дармовщинку.

Полячку звали Янина.

Она поразила своячниц, когда впервые показалась им утром в длинном, розового атласа халате. Особо обомлела Екатерина. Такую материю она видала в детстве в городской церкви на аналое. Но чтобы ходить по дому в будний день! Бабы и халатов-то не ведали, юбки да ситчик немаркий на плечах…

За годы после ухода Ивана Екатерина-каланча в заботах о своей внучатой племяннице ещё больше похудела, стала длиннее и долговязее. Глядя во все глаза на халат жилички, она соображала, сколько платьицев на школьные утренники она могла бы пошить своей любимице. Сама-то она ходила в бросовой ряднушке да в старой телогрейке, как и все бабы в их деревне… А эта привезла с собою шесть детских горшков. Девчатки накладут с утра, и до вечера это добро стоит и преет, воняя…

И девочки её все беленькие, кучерявенькие, все в кружевах и бантиках. Завистливое око Екатерины с трудом терпело сравнение с сереньким обрядом Зоеньки с пришлыми ангелочками. Это сравнение сильно уязвляло Катю… А когда уж Янина спросила её, не будет ли она за небольшую плату убирать и топить дом… За плату Янина предлагала платьица за девочками донашивать.

– Это чё ж, за обноски вас обихаживать?! – От такой наглости даже Утя вспомнила, что Зоенька её родная внучка.

– Смотря какие обноски, – холодно ответила Янина. – Не ваши же дерюжки…

– Не будет. – За Екатерину ответила хозяйка усадьбы. – Выноси сама это добро за своими принцессами. – Утя указала на полные горшки.

– Ну, может, вы подыщете мне женщину чистоплотную и невороватую для уборки и прочего… – не смутилась Янина, оглядывая свои белые полные руки. – Ванда, поправь бантики! В кого ты только уродилась такая неаккуратная! Словно в Чуманке родилась…

– Подыщу я тебе порядочное! – зловеще пообещала Утя. – Нечуманскую…

Ушлая Устинья с утра договорилась с почтаркой, ехавшей в район за почтой, и поехала с нею в район. Там-то она всё прознала, что полька вовсе не эвакуированная, а сосланная за связь с немцами. Да и сама-то полька ли… Может, и немка.

На другой день по возвращении Устинья подалась в контору