Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Как-то вечерком Шурочка поведала Дуне как подруге, что кержаки её не пускали восвояси, но она уехала, потому что её собирались выдать за пожилого вдовца многодетного и росточку малого… В деревне у неё осталась мать, истая обрядка, и она её, конечно, не простит.

– Молись! – посоветовала Дуня. – Господь управит!.. Мать же! Простит!

Завод в Иркутске они нашли. Вернее, контору в поселке, возле крыльца которой толпился народ, свой, деревенский, ищущий судьбы и заработка. Писарей ждали, видать, давно. Кто-то сидел, а кто и уходил, не дождавшись…

Отходил март, надвигался апрель. О Пасхе народ молчал, только Домна заикнулась:

– Народищу-то что! До Пасхи, видать, просидим.

К вечеру всё же с Шурочкой они вошли в контору. Писарей было трое. Они строчили, не подымая головы. Пачпортов не требовали. Если таковые имелись, отмечали в своих списках. А на людей и не взглядывали. Не до того. Ушлая Шурочка уже всё узнала.

– Говори что хочешь, – сказала она. – Говори имя, фамилию, когда и где родилась. А, да, ещё грамоте сколь знаешь!

Когда подошла очередь, Евдокия замешкалась. Она раздумывала, говорить ли фамилию отца или скрыть, но в последний момент выпалила:

– Лапыгина Евдокия Никодимовна.

Писарь поморщился.

– Чего вы так кричите?! И так голова болит! Грамотная?

– Пишу, читаю…

– Ну, чего встала?! Не задерживай, гражданка. Я записал. Учетчицей пойдешь. Проживание в третьем корпусе. На работу завтра.

Отходя от стола, она услышала громкий голос. Говорила Шурочка: «Александра Павловна. Грамотная». А чуть погодя знакомый, почти родной, чуть глуховатый голос: «Савинов, Василий. Павлович… Кузнец…»

* * *

Василий записался Павловичем, чтобы укрыться. Он стоял за Шурочкой и, услышав имя Павел, бессознательно повторил его как своё отчество. За это время никто не преследовал его, никто о нем не спрашивал. Здесь уже, на стройке в Сибири, Василий встретил своего земляка Андрея Казанцева, бывшего с ним в лагере, и узнал, что в тот день никто его не искал. Не до того было: начальство, то, сё… И вообще вроде как его и из списков-то заключенных убрали. Андрей и сам так же спасся.

– Они ить тоже кумекают, что им будет за побеги-то, – рассуждал он. – А так убрали нас – и как бы и не было.

И все же Василий осторожничал. Сюда, в Иркутск, его послала Надейка. В столовке много проезжающих питалося. От них она и знала про стройку. Дала денег и наладила в дорогу.

Василий изменился, заматерел за годы скитаний. От юного жигана остался лишь чуб да звероватый, исподлобья, взгляд. Он стал молчалив, почти замкнут, исчезла в нем его порывистость, но появилась мужская надежная красота.

Он видел Евдокию в очереди на запись, но из осторожности не окликнул, а когда она подошла к нему, молча обнял, так крепко, что она птахою забилась в его мускулистых, цепких клешнях…

Они встретились в чуждой, суровой земле, в болотистом селении, который носит название неизвестного им святого Иннокентия. Встретились, как два единственно родных человека в этом бушующем хаосе, оказавшихся ненужными своей земле русских мужиков.

Василий начал работу в кузне, а прожитье ему определили в дощатом бараке у Ангары. И сам барак, и работа мало чем отличались от того быта, который он познал в лагере. Только вместо голых нар сколотили полати, да столовая была посытнее и вместо баланды подавался настоящий суп либо щи и густая, сдобренная маслом каша.

«Ничего, справно кормят, – думал Василий, уплетая кашу. – Справно. На таких харчах работать можно». Он как бы и забыл родительский хлеб и столы, особо по праздникам, а сравнивал с лагерной баландою. Весточкой из Чуманки была Дуня, ясная, как ласточка.

Она жила в женском бараке и записывала в толстые свои тетради, кто сколько наработал за день. Василий видел её каждый день. Она заглядывала в кузню, записывала с его слов. Тут же появлялся татарин Саид и все зыркал, проверял.

– Ты мне полметра не дописала, – талдычил он, загораживая её от Василия. – Допиши!

– Я точно вымеряла! Иди проверь!

Василий понимал, что Саид не из-за сантиметров своих торчит в кузнице, а потому что не хочет оставлять Дуню наедине с Василием. А вечерами она сама заходила к нему, и они шли на берег Ангары, на бревнышко под большой развесистой лиственницей, где иногда они засиживались за полночь. Бревнышко Василий выловил из Ангары, высушил и приволок под дерево.

Ангара была разная. Каждый день и каждый час. Утрами дымила, в обеденный перерыв, когда они урывали минуты отдыха после столовой, она катила к ногам тяжелые зеленые волны. Ночами серебрилась под луною… Василий укрывал Евдокию своей телогрейкой, и они, если говорили, то только о Чуманке и родных. Дуня ждала и пугалась прикосновений его цепких, сильных рук.

– Рассиделась, – ворчала Домна.

Она устроилась на кухню столовой посудомойкою и была очень недовольна поведением своей любимицы.

– Он женатик. Аль забыла? Отец не видит! А то взял бы дрын.

– Отец всё видит, – на слезах оправдывалась Евдокия. – Вспомни, на ком он женат! Да они уже давным-давно не живут!

– Да хошь на лягушке! Женат, и всё тут. Грех ить. Про Бога-то забыла?!

Дуняша часто плакала. Страшно ей было. И свой вроде Василий и чужой. И тянуло к нему так, как к тятеньке не тянуло. Она даже укорила покойного отца, что не упросил архиерея снять венцы Василия и алтайки.

Татарин Саид всё кружил вокруг Дуни. Замуж звал. Он сразу присмотрел на стройке синеглазую русую русскую девушку с простым круглым лицом. Доверчивую и молчаливую. Её кротость и притягивала Саида. Здоровый, тёмный, лохматый, с дерзким, рассчетливым прищуром татарин обладал немалой силой и нахрапистостью, а потому не сомневался, что достигнет цели. Там, на его родине, в Казани, его уже женили, по татарскому обычаю на крикливой работящей татарке с богатым калымом. Но Саид не полюбил жену и, узнав о стройке в Сибири, собрался за час и уехал. Дуня покорила его сердце. Он и не мыслил другую женщину, кроме неё, рядом с собою. По нему вздыхала Шурочка, и он заметил это. Но такая, считал он, есть уже у него в Казани. А он бы ради Евдокии и в Сибири остался. Василия своим соперником он не считал и носил на случай ножичек в кармане пиджака. Чё там этот русский кузнец! У него одна рубаха – и та трещит по швам. А у Саида поддевка шелковая, шаровары плисовые. И свояк его Ашотка в