Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– Прими в колхоз.

– Приму, коли работать будешь.

Колян молча посопел.

– Скотником пойдешь?

– Чё!.. Коровам под хвосты заглядывать!

– Ну, тогда иди на моё место!

Морозов встал.

– Кстати, ты ведь в колхоз не вступал?!

– А чё мне от этого колхоза?!

– А колхозу чего от тебя?! У тебя ни кола ни двора, ни скотинки.

– Я сидел!

– Большая заслуга!

Помотавшись по селу, Красуха всё же пошел в скотники. И думал вступать в колхоз, но всё раздумывал: хомут большой, а навару нету… Трудодни одни…

Да тут и здоровье подводить понавадилось. То там кольнет, там крутит. Но все же решил не отрываться от «обчества», не то опять посадят. Раза два его встречала алтайка Зинка, прыгая на костылях.

– Убей Устю! – шипела она.

И Устинью он видал у её двора. Пытался подойти, но в руках у неё был колун. Она вставала, опираясь на его рукоять, и презрительно смотрела на Коляна.

– Радуесся! – шепелявил он.

– Прям пляшу от радости. Стоишь, сволочь, живехонький, а моих нету мужиков! Уйди, подлюга, не то присобачу счас колуном по роже-то. Все одно поганая. Ползи к своей гадюке алтайской, а меня не трожь!

Устинья жила одиноко. Надейка уехала поначалу в Баево. Служила подавальщицей в столовой. Зойку оставила на попечение Екатерине, которая уже не в состоянии была расстаться с этой белокурой, ухоженной ею куколкой. Ребенок звал Екатерину мамой, а Устинью побаивался. К хозяйству обе хозяйки относились абы как, едва тянули, ежедневно ожидая выселения. Но их не трогали. По-тихому отходило время раскулачиваний. Комсомольцы рассосались сами собою. После Антона Морозова ими и руководить было некому, и никто уже не зарился на двор кузнецов…

Однажды ночью в ворота усадьбы постучали. Собаки взнялись, Устинья осторожно подошла к воротам.

– Это я, тятя Устя! Дуня… и Домна со мною.

Устинья охнула. Зима ещё не отошла, и сырые ветры ранней весны гнали тьму-тьмущую на Чуманку, донимая народ до костей. Даже в этой тьме Устинья поняла, как измождены и обессилели женщины.

Устинья завела их в дом. Евдокия была на полном излете жизни. Худая, белая, завшивевшая. При отце Никодиме она не была такой. Три дня Устинья с Екатериной топили баню. Отпаривали Дуню, кормили её с ложечки. Екатерина остригла её под мальчика. Косу сожгли в печи.

Домна с придыханием поведала женщинам о горьких своих скитаниях. И все вздыхала о том, что народ переменился.

– Молодёжь чужая… Ай-я-яй. Совсем не наша!

Через неделю Евдокия одыбала. Женщины снабдили их с Домной своей добротной одеждой и снедью. Оставаться было не с руки. Красуха кружил вокруг усадьбы. Один раз Устинья увидела его злобный глаз в щели забора у пустого флигеля и саданула лопатой по щели. На той стороне забора послышались крик и маты.

– Хорошо видать? – спросила Устя. – Другой глаз подставь, прочищу…

Дуне было горько выходить в сырую тьму из чужих ворот. Ещё тлели последние неказистые зимние звёзды, и всё затихло перед рассветом. Они пошли посередь улицы, и сразу взнялись собаки. Кое-где уже зажигали керосиновые лампы, и вверх вздымались белые дымы…

У воротцев перед школой женщины остановились. Постояли в нерешительности, соображая, кланяться или нет месту, где была церковь. Домна всхлипнула и пошла мимо, но Дуня вспомнила отца-священника, глядевшего на неё из оконца алтаря, и поклонилась в пояс…

По дороге их догнала телега, наполненная доверху выделанной шкурой. Данило Винников вез в центр из своего колхоза сдавать шкуры.

– Далёко? – спросил.

– Отсюда не видать! – ответила Домна, взмахнув посошком.

– Оно и мне туда же! Моститесь, подвезу.

Винников рассказал, что отца и брата его забрали, а его оставили. Он и вступил в колхоз, живет во флигельке бывшей своей усадьбы. А в доме их теперь контора. Говорил он обо всём, молчал только о Надейке.

– А мать-то жива? – спросила Домна.

– Мамка-то… А как же! Со мной живет. С ногами мается.

– А ты не женился? – допытывалась Домна.

– Я женат, – угрюмо ответил Данила и замолчал.

Данило остановил свою телегу возле столовой в райцентре. Заглянул в окна. Женщины спешились тоже и подошли к окну. В зале столовой они увидели подавальщицу в белой косынке и фартучке. Она несла поднос с посудой. Увидав Данилу недовольно отвернулась, но тут же заметила Домну и, поставив поднос на стол, вылетела из столовой.

– Надейка! – ахнула Домна.

В эту ночь они ночевали у Надейки в тесной комнатушке на втором этаже столовой. Хозяйка выставила бутылочку красненького. Она всё спрашивала о матери, о колхозе, об Екатерине… И почти не спрашивала о дочери. За бутылочкой появилась другая, которую Надейка уговорила одна. Она вспоминала Антона и плакала.

– Я любила-то как его! Света белого не видела… Сколь страдала, а он продал, считай, меня… Я всё ему отдала, мать родную не пожалела. А он меня пожалел?! Я прокляла его! Будь он проклят!

– Что ты! – уговаривала её Домна. – У вас же дочка!

– Мне от него ничего не надо… И дочки!

Утром Надейка сказала:

– Езжайте-ка в Иркутск. Там завод строят. Берут на завод без пачпортов… наших там много. Я их видела… Мне сказывали.

– На чем же мы поедем? – хмыкнула Домна. – На палочке верхом… У нас с Дунькой ни шиша.

– А я на что?!

– С ума спятила? Такие деньжищи! Где ты их возьмешь?!

– О-о! Я эти копейки в два дня верну себе… А тут вам места нету. – Надейка перешла на шепот. – Васька наш тоже там!

– А ты, чай, в Чуманку-то не вернешься?

– Вшей кормить? На трудодни!

– Дак поехали с нами!

– Може, приеду потом. А пока мне и здесь хорошо. Работа сдобная. Да и мужик у меня тут. А там ешо неизвестно как. Вам-то куды деваться?! Вам других путей нету!

На другое утро она посадила их на поезд, купила билеты с пересадкою. Рассказала так подробно про то, как пересаживаться и где, будто сама ездила в этот Иркутск. И всё плакала, плакала, словно родных на войну провожала…

Домна напужалась вагона и поезда, и все прижимала к груди узелок, где лежали деньги и билеты…

Когда они с Дуняшкой освоились, то поняли, что основной молодняк в вагоне ехал на стройку. И им не пришлось волноваться при пересадке. Они шли за гурьбою вослед на регистрацию и на поезд. Добирались долго, много дней, и плыли на барже, а в Иркутске пёхом искали эту стройку. Домна только охала и боялась потерять Дуняшку. А Дуня подружилась в дороге «со своей краянской» Шурочкой, из кержаков, веселой, боевитой девахой, которая тут