Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Однажды собрала многочисленные баулы Хеля Хаимовна и, оставив на Гоца свою болезненную дочь, отбыла в неизвестном направлении. Начальник лагеря заметно приумерил свой пыл и появлялся с проверкой во многих бараках лагеря. Баланда в столовой стала погуще. Иной раз даже пахла мясом. А самое главное, изменился состав вновь прибывающих партий. Он был махрово национальный. Отобранный либо из пламенных революционерок, либо из жён революционеров. Воистину воплощалась воочию Божия кара. И в который раз Матрона убеждалась в точности предсказаний духовника.

В начале мая Матрона приняла постриг в той же избушке. Прикрывала Матрону монахиня Евпраксия.

– Имя твое Елисавета, – негромко сказал владыка.

И Матрона, с усердием ползущая к его стопам, поднялась с пола уже с другим именем.

Владыку едва довели до его угла. Он сильно ослаб последние дни, сам исхудал, а нога разбухла.

Матрона кинулась обрабатывать ногу сама, потому что Пелагею вызвали к больному.

– Не хлопочи, – остановил её старец. – Присядь. До утра я не доживу.

– Владыка!

– Не перечь мне! Мы последний раз видимся! Где твое ангельское смирение?! Я исполнил последнее своё послушание, данное мне на земле. Это был твой постриг. Если Господь отпустит мне мои грехи и вселит меня в селения праведных, то я буду твоим пожизненным молитвенником на небесах. А ты, прошу тебя, молись о худом архиерее Петре!

Матрона заплакала в ответ.

– Господь открыл мне, худородному, что жизнь твоя будет долгой. Я говорил как-то тебе об этом. Опасной будет, трудной. Только не отступай от Бога! Во всякой беде проси его помощи. И не кляни никого! Врагов будет много всегда… Их было всегда полно у России. Были татары, были немцы, турки были, жиды… и ныне и присно… Но корень зла все одно в тебе… Допрежь всего. Всё будет зависеть только от твоей любви и веры. От духа, наконец! С Богом и у нас на Соловках – рай. А без него и в раю – ад!

– Что же мне, и врагов любить?!

– А как твоя небесная покровительница Елизавета говорила, когда перевязывала голову возлюбленному нашему Иоанну в колодце, куда они бросали гранаты: «Прости им, Господи! Не ведают, что творят!»

– Так и говорила?

– Так, голубица, так! Чаще о ней молись! Она да Матерь Божия тебя не оставят!

Старец откинулся на подушки, тяжело дышал. Матрона видела, что он весь горит. Она уложила его и подтолкнула суконное одеяло по бокам.

– Ступай, – прохрипел старец. – Как первая звезда в небе взойдет, прочитайте с Евпраксеюшкой молитву на исход души моей…

Через три дня иеромонах Фотий заколотил тело митрополита в ящик. Монахиня Елисавета за ночь сшила из медицинского халата ему воздух, а Евпраксия вышила на ткани крест. Опустили ящик в братское захоронение. Иное не было разрешено на острове. За воротами Матрона нашла в молодой траве крошечный огонек северного цветка и положила его на заколоченный ящик.

– Вот так Россия хоронит святых! – вздохнула Евпраксия и перекрестилась.

– Это не Россия, – ответила Елисавета. – Это враги! Да он бы и не хотел других похорон. Он ведь не любил ничего лишнего.

Матрона оглянулась на ворота и увидала толпу сидельцев, провожавших старца. Это были молодые, здоровые крестьянские лица, смотревшие на ящик с цветком, как смотрят на закатный луч солнца.

– Вот как Россия хоронит своих святых! – сказала Матрона, указывая взглядом на провожающих.

Через месяц закончился срок Пелагеи.

– Без старца я не доживу до освобождения, – на слезах сказала Матрона.

– Ты с Богом остаешься и Богородицею! Помнишь, как он говорил: вся благодать ныне сосредоточена на нашем острове, – целуя, утешала её Пелагея. – А вот кого мне жаль, дак Соньку. Никому не нужна эта маленькая жидовочка. Хоть ты подлечи её. Корми почаще. Сказки ей сказывай. На сказках, может, и выживет. Этого боровка скоро, видать, уберут… Посадят, глядишь. Дал бы Бог, а девку – в детдом. А там и смерть её. Опекай её с любовию-то. Пусть помнит русских. Кто её спасал и кто губил! А я устроюсь в Питере, чтоб тебе было куда вернуться!

– К Кузьме?!

– А он нас не забывал. Посылки-то его помнишь?

Матрона всхлипнула.

Вскоре действительно забрали Гоца. И Соню перевели в детский дом. Матрона сама вела ребенка до машины и плакала. Перед этим она надела на шею девочки хранившийся у неё со времен царского Питера серебряный крестик.

– Пусть он хранит тебя… – сказала. – Ты только выживи. И крестик никому не отдавай, он тебя спасет.

Ребенок шел покорно и всё ощупывал крестик на груди. Девочку увезли в арестантской машине с решетками. Она держалась обеими ручками за прутья клетки и не сводила своих громадных еврейских глаз с Матроны.

Матрона махнула ей рукою и быстро пошла к воротам, утирая слёзы.

С моря дуло, но солнце уже купалось в тяжелых, стального цвета, северных водах и слепило глаза. Как ни было скудным это северное солнышко, но земля ловила его лучи жадно, радостно, отдавая сладким цветением каждой своей пяди, пахла близкой волей.

* * *

Колян Красуха отбыл свой срок в сороковом году. Он отсидел свой пятак в болотах Мордовии. Вышел оттуда плешивый, злой и беззубый. Дом его все годы стоял пустой, заколоченный. Грибок попер по стенам, и сырость было не перешибить печкой, которая немилостиво дымила. В поисках тёплого жилья Красуха сунулся было к алтайке Зинке, но её хибара мало чем отличалась от его, а по полу ползала седая нечесаная старуха, ощеривая в радости дырявый рот. Пришлось остановиться в избушке бобыля, где часто кучковался молодняк, который нередко и подпаивал Красуху. Раза два Колян проходил мимо двора Савиновых и видел Устинью.

– Платить пора, шкура, – прошамкал он. – Я невинно страдаю.

– Мало я тебе заплатила? Ешо приплачу. Про попа-то нашего забыл?! Его кровушка на тебе. Он там, у бобыля, тебе спать не мешает?!

Красуха отошёл от двора, опасаясь вил, которые Устинья держала в руках.

За эти годы Чуманка сильно переменилась. Как-то быстро рассосалась вшивая коммуна, пытавшаяся выжить на окраине села у Чуманки. На смену ей пришел колхоз. Он как-то разом подобрал всех поселян, постепенно, но необратимо перемалывая единоличников в единую массу. Построено было порядком. На месте церкви сгоревшей ныне стоит школа. За поселком коровник. Даже баню построили. В печах не моются. А свои бани мало кто имел. Это в Сибири их в каждом дворе, а Чуманка в печах мылась…

Заправляет всем Сашка Морозов, брат Антона. Мужик молодой, смышленый. Главное – не пьёт. Колян пришел к