Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

стало вольнее. А главное, рядом находилась Пелагея, которая, как она считала, была твердью под её ногами. Её послал Господь, это очевидно, через старца Нектария. Пелагея научила Матрону врачевать людей и животных, только с её верою можно было выстоять. Жизнь даже здесь, на краю земли, окаймленной холодными белыми водами, наполнялась благодаря Пелагее светом и жизнью.

Самое главное для Матроны, что с раннего утра она занималась привычным для нее делом. С молитвы до молитвы она кипятила инструменты для операций, тяжелые, старинные, которые Пелагея нашла на складе, где валялись вещи покойных уже арестантов. После завтрака, состоявшего, как правило, из тяжелого, как кирпич, глинистого хлеба и непонятно из чего кашицы с водою, Матрона кормила свой лазарет, потом помогала Пелагее, если привозили больных женщин, и стирала белье, халаты и простыни начальства. Особенно тяжелы были одеяла, но Матрона справлялась. Главное, она оставалась одна и внутренне молилась за упокоение царской семьи и особо о великом князе Иоанне. Руки и лицо её были мокры, и никто бы не различил её слез от леденящей воды моря.

После обеда, баланды и остатка утренней каши Матрона шла по баракам подкармливать и перевязывать лежачих больных… И все шло по накатанному, почти как в Питере, только не было чистеньких фартучков, красивых благородных женщин, вкусной еды и стерильной чистоты.

Перед повечерием, если выдавалось окошечко и Пелагея не делала операций, Матрона иной раз дремала, потом вскакивала и бежала к Пелагее за перегородку, где они иногда молились вдвоем. Однажды она обомлела, застав наставницу в монашеском облачении, клобуке и с чётками.

– Да, Матронушка, – тихо сказала Пелагея. – Я в постриге. Вот уж третий год. Моё имя Евпраксия. Как-нибудь сходим к моему духовнику – владыке Петру Воронежскому. Он очень болен… Мне удалось кое-что для него сделать, но мало. Язва трофическая на ноге.

В этот день умерла графиня. Пелагея спокойно выписывала свидетельство о смерти, а Матрона смотрела на такое, даже в лагере не потерявшее свою нежность, лицо женщины, удивительно красивое в глубоком покое.

– Посмотри, как она счастлива, – вздохнула Пелагея. – Как её имя?

– Я помню только Бертольд!

Позвали бригадиршу, громадную, уже седоватую бабу, крутившую козью ножку.

– Елизавета она, – насыпая из кисета махорку в газетный аккуратный клочок, сказала та. – Отмаялася, слава богу. Беда с этими барышнями. Работать не умеют, сами мучаются и других мучают. Как мухи мрут. Наша косточка, крестьянская, она в аккурат удобнее. Даже на волю выходят.

Матрона заметила: печать на газете ещё дореволюционная, бумага пожелтелая, но читалось очень хорошо: 1917 год. Как попала махра и газета на остров, одному Богу известно. Скорее всего, с новыми партиями.

– Избита она, – холодно глядя на бригадиршу, сказала Пелагея.

– Знамо дело, что избита, – спокойно ответила бригадирша. – Райка, курва, над ней измывалась. Она голубую кровушку не жалует. Марксистка!

Вздохнув, бригадирша залезла в свои пазушные закрома в бушлате, достала тугой кисет с махрою и кинула Пелагее.

– Напиши там, чё положено. Мне хлопот не надо.

– А мне надо?

Бригадирша пошарила по карманам бушлата, добыла стопку аккуратно разрезанной газеты. Пелагея спокойно взяла, записала сердечную недостаточность, перекрестила покойницу, и они с Матроной вышли из барака.

Матрона не удивилась и не возмутилась «товарному обмену» арестанток. Она сама не раз меняла драгоценные кисеты на бинты и мази, когда и на хлеб с доброй, настоящей кашей для больных девочек.

День был ясный, мартовский. С моря дуло. Под ногами крошилась гололедица. Шел Великий пост, третья неделя. Вот-вот начнет преть и ноздриться снег, отовсюду закаплит, налетят чайки, будут кричать и биться о ледяную волну. Но уже прозрачнее небо, белее взбитые в жесткую пену облака и побережье отдает волнующей сыростью.

– К владыке Петру пойдем, – сказала Пелагея. – Я договорилась.

Она подбросила кисет с махрою, озорно подмигнула Матроне. Так это не вязалось с той матушкой Евпраксией, которую видела Матрона накануне, что она едва не рассмеялась.

– Матушка для тебя я, когда мы только вдвоем! – напомнила Пелагея. – А всё остальное время Пелагея. Уже и Клементьевна!

Из-за гололеда шли медленно. Лагерные буцы скользили. Матрона дважды падала. «Ну, кулёма!» – корила она себя.

– Ничего, привыкай! Дорожку скоро протопчешь. Будешь сама сюда бегать.

Подошли к самым воротам мужского лагеря. Пелагея молча кинула охраннику, молоденькому солдату, кисет с махрою, и он так же же молча махнул рукою, мол, валяйте. И отвернулся. Пелагея вошла привычно, уверенным шагом. Видно, что она бывает на этой территории часто и здесь ей всё знакомо. Вошли в третий барак от ворот, полутемный и холодный. В самом углу уже зажигали керосиновую лампу, и кто-то в серой робе возился у печки-буржуйки. Пелагея широко, размашисто прошла мимо нар по проходу к концу барака, где угол занавешен серой мешковиной. Уверенно откинула занавес и тихо произнесла:

– Господи Иисусе Христе, помилуй нас.

– Аминь! – ответили ей.

На полати, по виду недавно сбитой, Матрона с трудом разглядела худого белого старика, лежавшего, как плащаница, на скатанном от старости тулупе.

– Владыко, благословите, – смиренным голосом, какого давно не слышала от Пелагеи Матрона, произнесла монахиня.

– Господь благословит!

Старец повернул к вошедшим белую голову, и его изможденное лицо засветилось в улыбке.

– Давненько не жаловала, матушка.

– Дак коршун-то наш парит над нами, проходу нету… Сегодня вот и вырвались.

Пелагея встала на колени перед полатями и сложила ладони под благословение. Старец благословил её и взглянул на Матрону.

– Проходи, деточка, – сказал он. – Вон лавочка. Чадо моё, подай нашей гостье лавочку.

Матрона остолбенела. В лагерных скорбях, в молитвах и уходе за больными, умирающими часто женщинами она забыла, что такое простая ласковая речь. Матрону особенно поразил пронзительный, проникающий до костей, взгляд старца. Матрона послушно присела на краешек лавки, не сводя глаз с лежащего и стараясь не дышать, чтобы его дыхания не прослушать. Всходила луна, и в крошечное оконце барака стал очерченно виден остроугольный верх собора с белым крестом, и свет ложился на острый от худобы лик старца. Над бородою его крепко, по-крестьянски, как соха, врезан был крупный на худобе нос и белая до пояса борода чуть подрагивала на его груди от воспаленно-мятежного дыхания.

– Температура у вас, – потрогав лоб духовника, вздохнула Пелагея.

– Э-э, матушка, пустое всё! Бог дал подумать в болезни о жизни… Поплакать о грехах своих… Покаяться в ночи…

Пелагея унесла на разогревшуюся печь алюминиевую кружку и вернулась с нею. Осторожно, неспешно Пелагея напоила владыку горячим отваром трав.

– Ты чего расселась? – негромко укорила она опешившую Матрону. – Постель менять будем.

Когда владыка был омыт и умыт, напоен и накормлен, он