Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

На другой день хозяйки устроили скитальцам банный день, настряпали, наварили. Домна объелась.

– Ты чрево-то не рассупонивай, – добродушно заметил священник сестре. – Дороги-то зимние.

– Батюшка! – Устинья так вскричала, что застолье вздрогнуло. – Перезимуй хотя ба… А хошь, совсем живите…

– Устинья, дорогая, – тихо сказал священник, – Бог вам воздаст за доброту. Да ведь не дадут жизни! Ни нам, ни вам…

После обеда пошли свежие, молодые снега… Чуманку приморозило, пашни отдавали ещё подопревшей соломой, но снега покрывали их, плотно ложась в колеи и припухло белея на рыжих межах. Морозец ещё был небольшой, и снег ложился на живую землю, потому к обеду образовались прогалины, из которых пили синицы и купались в этих синих лужицах воробьи. Вороны переступали на пашнях, как бароны, кормясь подмерзшими червями и жуками…

Чуманка изменилась даже за те месяцы, что его не было в поселении. В усадьбе Устина Молотова устроили сельскую школу. Ребятня вывалила из ворот и заорала: «Поп идет…», окружив его. Кто-то даже бросил в него снежком. Но их разогнала Устинья, вышедшая с ведрами на речку за водою.

В бывшей приходской школе поселился сельсовет. За воротами показался Алексей Морозов с книжками и тетрадкою в руках. Он было деловито двинулся к дороге, но, увидав Устинью со священником, тут же скрылся за воротами.

У окна за самодельным столом восседал Акинфий и с особой торжественностью ставил печати и свою подпись на старых листках ещё церковной бумаги. Акинфий как-то пожелтел за это время. Совсем обеззубел, и кувалда его носа падала к подбородку. Одуванчиковый пух волос прилипал к грязноватому черепу. Особым шиком он считал покуривать для важности и, когда он услышал, как ребятня закричала: «Поп идет!..», и, глянув в грязное окно, увидел воочию священника, то вначале заметался по конторе, потом пригладил остатки пуха на залысине и торжественно поднял на вид печать.

Но священник прошел мимо бывшей школы к пепелищу церкви. Оно уже почти сравнялось с землею. Ветра и люди превратили его в сплошное черное пятно, и отец Никодим подумал, что с весны оно, пожалуй, зарастать начнет травою и станет былью и церковь, и службы, и венчания, и отпевания, и его жизнь. Он сделал пепелищу три поясных поклона и пошел прочь…

Больше он не выходил со двора днем, опасаясь за безопасность женщин, суетившихся вокруг него. Устинья строго следила, чтобы, в свою очередь, обезопасить гостей, но весть о том, что священник вернулся в Чуманку и живет в доме кузнецов, сразу распространилась по округе. Не только чуманцы и из ближних сёл и кержаков стали ходить в усадьбу кузнецов. Звали крестить, соборовать, отпевать…

Устинья, привыкшая, что возле усадьбы всегда толпится народ, лошади и телеги, ожила, повеселела. Будто прошлым повеяло. Священнику даже харчи приносили и копеечку. Устинья не брала поначалу, но отец Никодим настоял: шутка ли – три лишних рта в доме! И обобрали к тому же, как липку, саму хозяйку…

Но как-то, возвращаясь уже в морозную ночь от бондарей-орловцев, где он крестил младенца, священник явственно услышал тяжелую поступь лошади, а при луне сбоку на уже уплотнившемся снегу тень всадницы на коне. У усадьбы тень чуть отстала. «Зинка», – подумал отец Никодим. Но когда Устинья открывала ему калитку, то увидела алтайку и встревожилась. Больше всего она боялась, что её гостям придется уйти и опять начнется их тоскливо-полумёртвое пребывание с Екатериной в усадьбе. Дуня старалась во всём помогать хозяйкам, особенно угождала Устинье.

«Ваське бы жену такую», – горестно подумала Устинья, принимая от Евдокии тарель со щами.

Как-то уже перед зимним постом, когда во флигеле Евдокия затопила печь и зажгла керосиновую лампу, кто-то со стороны проулка стукнул в оконце. Священник, проведывавший дочь, горько усмехнулся:

– Готовься, поп, за тобой пришли!

– Кто ж это, через дыру, что ль, пролезли? – удивилась Дуня.

Священник открыл дверь, и в морозном дыму предстал Василий.

– Вася! – Дуня кинулась ему на шею. – Откуда?

– Мне бы поесть, – тихо проговорил Василий и ринулся к печке. – Два дня ни крошки во рту не было.

– Счас, я к Устинье схожу, – сказал отец Никодим. – Чай, у нее от ужина что осталося. Обобрали твою мать, Вася… И не одну её в Чуманке.

– Да я знаю.

Устинья пока бежала до флигелька, два раза падала от волнения. В Василия она вцепилась так, что ей едва разжали пальцы.

Беглеца раздели. Дуняшка сбегала за теплым бельем. Чуть отойдя от мороза и прихлебывая третью кружку с брусникой, Василий начал рассказ.

– Мы с тятенькой в одной партии шли. В мордовские болота попали. Тятя-то занеможил, ноги отказывали. Кормежки-то никакой, да тут и медвежья болесь приключилась. Да кашель навязался…

Устинья всхлипнула.

– Обутки не давали, а свои поистрепалися. Он уж на работу и не выходил. Всё лежал в бараке, у буржуйки. А толку-то от нее, жару на чуток… А то лед льдом. А под седьмое-то их праздник. Лагерное начальство ждали из города. Ворота открыли. Ветрина был, метель. Дорожку-то заметало, а народ по баракам попрятался. А бригадир наш метлу мне дал, говорит, расчисть там, за воротами. А батяня с бревна-то свово встал, иди, говорит до дому. Ты молодой, дойдешь. А я уж тут помру… Если что, скажу, тебя зэки убили и в яму бросили. Там яма была… общая. Иди… Ну, я перекрестился да сиганул. Батяня сказал, что до завтрева тебя не хватятся… Пурга… Будь здоров как пуржило. По первости я и не мёрз. А потом пропадать начал.

Домна застонала от жалости. Екатерина всё порывалась спросить об Иване, но боялась Устиньи.

– Потом гляжу: хутор не хутор. Думал, подыхаю, блазнится… Ну чё, дополз. Потом ничего не помню. Как очнулся-то, а там старик-бобыль живет… Он меня отогрел, подлечил, тулуп отдал свой старый. Ну, я опеть попёр до дому, как батяня велел…

– И не гналися за тобой?

– Да кому я нужон? Тятенька, поди, отговорил. А я так кумекаю. Они до вечера, поди, гулеванили с начальством. А потом всё. И концы давай прятать. Им же тоже по шеям дадут… концы в воду… и как и не было.

– Смекалистый ты однако! – одобрил отец Никодим.

– Это не я. Это тятенька!

– А Иван-то как? – робко спросила Екатерина.

– Про дядьку не знаю! Должно, их партию дальше на север погнали.

Екатерина зарыдала, за нею Устинья, Домна зарычала басом.

Два дня прошли спокойно. Василия отмыли, откормили. Дольше времени он спал во флигеле.