Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Матрона трясущимися руками натягивала носки пуховые на ноги Пелагеи, металась по комнате, хватая теплые вещи. Кузьма держал в руках раскрытую котомку.

– Что ты, милый, – устало ответила Пелагея. – Я не для того тебе ногу сберегла, чтобы тебя этот… расстрелял. Тебе ещё жить да жить. А мне свой крест нести надо. Ну, прощевайте, родные мои… Мотя! Не сопливь… Карлу берегите… в память о моем… нашем с тобою, Матрена, учителе.

Комиссар вновь вернулся в каморку. Грач заорал.

– Оставьте птицу в покое, – устало сказала Пелагея. – Я готова.

Матрона взрыдала, зажимая рот руками, потом сунула в карман бушлата подруги темную краюху хлеба, и Пелагея двинулась впереди процессии. Матрона двинулась за нею и всё крестила подругу.

– Назад, – каркнул этот черный.

Матрона вздрогнула от окрика, подняла наверх глаза, увидала ворона на фонаре и вдруг увидела, как они похожи. Словно ворон – живое воплощение комиссара.

Процессия удалялась, и Матрона, остановившись, всё смотрела на Пелагею, некрасивую, нескладную, в зеленоватом бушлате, в кирзовых сапогах из кладовых госпиталя, в шапке Кузьмы, в которой недавно сидел грач. Сам Кузьма выскочил на крыльцо в застиранном госпитальном халате на госпитальном исподнем и долго смотрел вослед своей любимицы, потом поклонился ей в спину и вернулся восвояси, утирая слезы.

– Готовься, – сказал он Матроне. – Скоро и за тобою придут.

И Матрона начала готовиться к своему аресту. Кузьмич по-хозяйски собрал ей в котомку теплые вещи, отыскал на складах самое прочное белье и добыл где-то связанную с козьим пухом шапку. Начал сушить сухари на печурке. Хлеба ей не давал. И подшил валенки. Матрона кое-что скопила врачеванием и всё отдала сторожу:

– Будешь мне посылки слать. И Пелагее.

Часто перед сумерками, когда начинали зажигать газовые фонари, Матрона выходила подышать сырым питерским воздухом. Бродила вокруг Зимнего, трогала ворота, из которых выезжал когда-то великий князь Иоанн. И ей все яснее вспоминалось лицо Иоанна, здоровое, молодое, оно казалось ей всё прекраснее. И всё же она не видела в этом осиянном его лике земного, живого тепла. «Кузьма знает всё, – думала она, – он с кем-то связан». Издали она смотрела на черные чугунные узоры городского моста, тяжелые его перила.

В сдержанных тонах питерской зимы всё было величаво и холодно, как в царской чете, когда она проезжала по Петербургу. «Величие и холод всегда вместе», – думала она, трогая ледяной лоск чугуна, и прикладывала потом руку к губам. Власть всегда холодна. Питер стал чужим… В сером сиянии его дворцов и статуй словно поселился чуждый дух. Он проник даже в чугун. Прежде всего из ворот дворца выходили совсем не те люди, которые шли здесь во времена войны. Тогда шли веселые, светлоликие и русые люди. Они были русскими. Сейчас она видела черномастных, с тараканьей озабоченностью в жгучих темных глазах, которые воронками стыли на нервных их, победно зияющих провалах лиц. Это был другой народ. Чуждый и жестокий. Даже подумать невозможно, что среди этой ядовитой своры мог оказаться кто-то из царской семьи. Нет, они остались в том туманном, величавом, сказочно сияющем Питере.

Особенно страшили Матрону женщины в нынешнем Зимнем. Сплошь стриженые, в ремнях и с кобурами, зачастую с сигаретами в ярко накрашенных извилистых губах. Они были решительны и мрачны. И Матрона вспоминала сестер милосердия, с которыми провела последние годы. Их милые, полные любви и жертвенности, женственные лица…

Однажды её чуть не сбил автомобиль. Едва успела отскочить на обочину. В автомобиле сидели двое с застывшими лицами. Один традиционно темный, другой – почти мертвый. Это был Александр Блок.

Ещё до революции они с Пелагеей бывали на его публичных выступлениях. Уже тогда Пелагея заметила, что поэт – морфинист. Тогда Матрона засомневалась в её диагнозе. Но сейчас эта непроницаемая, застывшая маска на его лице не оставила сомнений.

– Троцкий приехал! – услышала Матрона от двух прохожих в кожаных тужурках, отдавших честь сидящему в машине впереди.

– А второй?

– Да поэтишко какой-то! Любит наша власть с интеллигентами позаигрывать.

Оба они многозначительно поглядели друг на друга и расхохотались.

Вечером Кузьма привел в каморку бывшего сторожа чуманской церкви Тарасия. Земляк искал Матрону. Он постарел за эти годы, ходил с посошком, волос на голове сильно поредел, обнажая костлявый череп. На лице его в гармошку складывался беззубый рот. У печурки Тарасий сказывал про печальное житие в Чуманке, смерть кузнеца и аресты мужиков Савиновых. Скитания отца Никодима с Дуней и Домною.

– Они… – он многозначительно помолчал, – русский корень изведут. Погубят народ наш. Так вот… По слепоте своей мы их впустили, как родных… Вот они творять…

– Так кто пустил-то? Цари ить! Правительство-то нерусское. Царя нашего сгубили…

Два сторожа рассуждали неторопливо, негромко. Тарасий мочил в чашке морковного чая сухарик и с наслаждением посасывал его беззубым ртом.

– Все беды от неруси, – подтвердил он.

Матрона сидела в уголке у печи и сдерживала рыдания. «Ведь учуяла я, что тятенька помер, – думала она. – Теперь надо панихидки заказывать…»

– А отпели его? – спросила на слезах Матрона. – Дядя Тарасий, тятеньку отпевали?

– Не сумлевайся! А как же! Сам батюшка Иннокентий. Он и соборовал его, и глаза ему сам прикрыл… И на погосте панихидку отслужил. Не сумлевайся. С честью отошел и похоронен…

Тут Матрона не выдержала и разрыдалась… Новости о разорении семьи, смерти отца, история с Надейкой тяжело ударили по сердцу. «А я сколь ночей у чужих солдатиков провела, а родная кровушка без меня в разор вошла», – думала она, заливаясь слезами.

– А ты и поживи у нас! – предложил Кузьма гостю. – Куды тебе идти?! Ни дома, ни церкви…

– И то, поживу, – соглашался, кивая головой, Тарасий. – Глядишь, и пригожусь когда…

– А то и пригодишься… А чего, дровишек за день подсоберешь, и то польза. А то меня уж все знают в округе и не подают… Никак…

Под утро другого дня за Матроной пришли. Кузьма собирал в котомку приготовленные вещи и сухари. Грач, уже прижившийся, орал, как бешеный, и пытался напасть на того же комиссара.

– Вот ведь птица, а помнит, – сказал Кузьма, глядя на комиссара.

Тот было открыл рот, потянувшись к кобуре, но Матрона нарочито быстро спросила:

– За что арест? Хоть бы бумагу показали.

– За дело! – ответил и достал из кармана тужурки ордер. – Грамотные какие все стали. Царей лечили!

– Мы солдат лечили! – сказала Матрона и отвернулась от него, не глядя на ордер.

Кузьма плакал. Матрона утерла ему слезы на щеках белой тряпицей от старого халата.

– Слава богу за всё, – сказала она и поцеловала