Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Ошарашенный Тарасий пытался что-то сказать, вскакивал с лежанки, но тут же садился на место…

– Ты тут поживи, дядя Тарас, – сказала она земляку. – Грача сохраните. А ты не плачь, Кузьма Кузьмич! Пелагею забрали, а я чем хуже? Слава богу! Будет чем и мне оправдаться перед ним…

Худая, белая, в темном суконном платке, она шла сквозь питерский сырой туман, шла прямо и спокойно, твердо ступая по влажному, залежалому снегу. Оба сторожа стояли на крыльце и глядели во след процессии.

– Я выживу!.. – обернувшись, крикнула Матрона.

– Ага, счас! Выжила! – холодно съязвил комиссар. – В расход пущу!

В темной камере, битком забитой женщинами, Матрона провела три дня. Еды и питья не давали. Многие женщины от густоты смрадного воздуха и голода падали в обморок. Их тошнило и рвало. Внутренне Матрона беспрестанно молилась и чем могла лечила товарок. Когда её повели на допрос, Матрона жадно дышала полной грудью воздухом коридоров.

Следователь, как и положено, был еврей, и Матрона приняла это, не удивившись, как обыденную данность последних лет. Он был без фуражки, облезлый уголок его затылка блестел от пота, который смачно смочил сальные вьюны черных его волос и стекал на шею, которую он без конца утирал платком, а потом зычно сморкался. Тужурка, как их прозвала про себя Матрона, не глядя на арестованную, долго перебирал какие-то бумаги на столе. Потом высоким, почти бабьим, голосом, в котором слышались и бесконечные брезгливость и равнодушие, спросил:

– Ну, будем признаваться?!

«Педик», – подумала Матрона и, помолчав, спросила:

– В чем?

– В заговоре, контра!

– Каком и с кем? С грачом?!

– Грач это фамилия?

– Птица, которая живет у нас в каморке.

По повороту шеи и голове, которая крутилась у него, как юла, Матрона без труда диагностировала разновидность шизофрении. «Как много среди них шизиков», – подумала она. На этой мысли следователь вдруг поднял на неё свои округлые черные глаза, и Матрона изумилась, сколько лютой ненависти в этих миндалевидных, густо обросших ресницами глазах.

– Шутить изволите? Ну-ну…

«Пелагея была права, – подумала Матрона. – Эти сметут всех с лица земли. Если их не остановить, говаривала она. А как их остановишь?!»

Больше следователь глаз на неё не подымал. Они подернулись у него, как у птиц, серой пленкой. В ходе пустого, на крике, допроса дверь кабинета вдруг широко распахнулась и в комнату втолкнули молодую барышню, перепуганную и явно изголодавшуюся.

– Хаим, прими контру! – картаво рявкнул женский голос в коридоре, и сразу за барышней влетела несуразная, неимоверно знакомая костлявая бабенка в извечной их тужурке, перетянутой ремнями. Она, не глядя на трясущуюся от страха жертву, сняла с головы фуражку, из-под которой вздыбилась копна сухих пегих волос. Матрона узнала обеих.

Барышня, очень сильно избитая и насмерть перепуганная, была графиня Бертольд, бывшая сестра милосердия госпиталя. Очень мягкая и покладистая, она была любимицей царской семьи и раненых. Матрона всегда восхищалась её красотою и воспитанностью. Графиня часто сопровождала царицу по прибытии в госпиталь. Сейчас мало что в этом нечистом, съежившемся кульке тела напоминало ту благородную даму, следовавшую за царской четою…

Другая же дама – с пожухшим, что осенний лист, лицом, была давно забытая Рахиль Львовна, некогда попутчица Матроны и ярая активистка женского движения.

Матрону вскоре увели в другую камеру. А через два дня сообщили, что она осуждена на пять лет лагерного заключения.

Утром, в середине рождественского поста, её повели по метельному Питеру на вокзал, где после многих часов стояния втолкнули в зеленый щелястый вагон, забитый, как камера, арестантками. Двое суток женщины висели друг на друге, не в состоянии даже присесть. Раза два за эти сутки вагон отпирали и в него забрасывали ведро с ржавой соленой селедкой. Пить не давали. Мочились и испражнялись стоя. В середине первого дня Матрона заметила бледное знакомое лицо. Это была графиня Бертольд, висевшая на плечах у соседок. К этому времени женщины все же осваивались и с громадными усилиями выталкивали слабых к воротам вагона, чтобы они хоть как-то дышали на ветру через щели, и когда ворота открывались, Матрона часто и тревожно оглядывалась на графиню, и та, заметив её, слабо улыбнулась ей. В вагоне тошнотворно пахло месячными женщин и мочою.

К утру первых суток она сама впала в полуобморочное состояние, но все же успела передать по цепочке, чтобы не ели соленую селедку. В полуобмороке Матрона видела лицо матери, старого отца-кузнеца, сторожа Кузьмы. Если она очухивалась, то читала Иисусову молитву. Впрочем, молитва висела в воздухе. Молились все, и это было так явственно, так осознанно, что казалось, кто-то вышний читает молитвы…

«Родные мои, родные, Господи, Матерь Божия, помогите нам выжить и доехать», – молилась она.

А жить хотелось! В этом ужасе хотелось жить! «Я ещё не все сделала, я ещё нужна здесь», – в полубреду громко сказала она, очнулась и устыдилась. Но никто не слышал её, потому что в полузабытьи был весь вагон…

Их выгрузили на какой-то северной станции. Стояла ночь, крепкая, морозная, без питерского тумана, и Матрона была счастлива, что дышит. Изможденные женщины хватали теплые вещи, брошенные в вагоне, и Матрона глазами искала графиню, которая, конечно, потеряла своё пальтишко. Пришлось взять её к себе под бушлат, а потом они, попросив прощения, сняли с умершей женщины котомку. В ней оказалась наспех затолканная старая, но шубейка и теплые носки. На вокзале им раздали хлеб.

– Не ешь сразу весь, – предупредила Матрона графиню. – Пососи сначала.

Многие женщины хватали снег и ели его с хлебом. Вскоре их разбили на партии и погрузили на баржи. Дул страшный ветер. Он доставал до костей, но все же на палубе было легче, чем в вагоне.

– Все познается в сравнении, – сказала Матрона любимое изречение Пелагеи.

Графиня согласно улыбнулась. Потом их куда-то выгружали. Они шли по ледяным лестницам, падали и поднимались, и наконец их привели к баракам, где не было ветра, а была железная печка и нары.

И только потом они узнали, что они выгружены на Соловках. Первые дни, несмотря на морозы и снега, все же были терпимыми, после такой дороги. Матрона хлебала в столовой баланду, где попадалась и крупа. Главное, она была горячая. Им выдали одежду, а ночью она свободно лежала на своих нарах. Её распределили на выдачу одежды вновь прибывавшим партиям арестанток.

Однажды одна из новеньких, молодая девушка явно из «бывших», упала в обморок прямо на руки Матроны. Графиня, работавшая рядом с нею, подхватила обморочную.

– Да она в жару! – сказала графиня, потрогав лоб девицы.

– Ты работай, – распорядилась Матрона. – Я оттартаю