Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Алтайка Зинка кружила над усадьбой, что ворон, и Василий из флигеля не выходил. Два этих дня слепило солнце, дороги и пашни блистали куржаком, сквозь махровый лес едва темнели ели вдали. Небеса были синие, глубокие, дышалось чисто и легко. А в повечерии на третьи сутки завыло, поземка, что взлетавшая стая, понеслась по дороге. Тучи закрыли и без того короткий свет. Лохмотьями повалил снег. Запенился, зги не видать.

– Пурга-невестушка, – растопляя печь, вздохнул отец Никодим. – В такую погоду как ладно у печи вечер коротать.

– Да, не то, что скитаться-то, бежать от погони, – угрюмо ответил Василий.

– Бог милостив!

– Милостив, да не ко всем!

Отмытый Василий вновь приобрел свой жиганистый, как в юности, вид. Скулы его выпирали от худобы. Глаза куржаком блистали.

– Чую, возьмут меня, – сказал он.

Ночью постучали во флигель.

– Открывай, контра! – услышали они картавый фальцет.

Откинули крючок, ввалились комиссаришко с наганом, милиционер с винтовками. Сзади выставил свой кадык Акинфий.

– Собирайтесь. – Маленький, писклявый еврей размахивал у носа отца Никодима наганом.

– За что?! – одеваясь, крикнул Василий. – Меня подчистую освободили.

– Разберёмся. И ты, поп, собирайся!

Влетевшая во флигель Устинья раскинула руки.

– Не пущу! Мужиков забрали, всё выгребли, за детей взялися! Меня берите!

– Кому ты нужна, тряпка старая!

За комиссаром стоял долговязый Морозов. Его прихватили с собой заполнять протокол ареста. Он глянул на Василия и вышел. Священник в полутьме шарил рукою за припечье в поисках валенок.

– Чего потерял? – хихикнул маленький комиссар. – Крест. Али кадило?

– Валенки, – сухо ответил отец Никодим.

– Некогда мне тут обувать тебя! Далеко не пойдешь.

Акинфий мелко захихикал.

Устинья налетела на него коршуном.

– Сволота! Кормили тебя всем селом! На свою голову. Иуда!

Прибежала Дуняшка в опорках.

– Тятенька! – истошно закричала она.

Потом разулась.

– Надень хоть опорки-то…

– Детей не пугайте! – Священник, так и не найдя валенки, надел опорки.

Василий рванулся в воющую тьму и уже было перескочил через забор, но дорогу ему преградила алтайка.

– Куда прешь? Каторжник!

Она стеганула его по лицу, едва не попав кнутом по глазам. Василий зажмурился и осел.

– Я вас всех изведу, – люто прошипела Зинка. – Весь ваш род выведу. Как вшей!

Священник, уходя, оглянулся на дочь.

– Помни о нашем разговоре, дочка, – тихо сказал он. – Иначе они нас погубят!

Он пошел впереди, в длинном холодном тулупе и опорках на босу ногу, в шапке, которую успела надеть на него Домна. Дуняшка без сил лежала на полу флигеля. В настежь раскрытую дверь морозный и сухой ветер заносил снежную пыль. Устинья уже не вопила, а молча и яростно цеплялась за ноги сына, и он тащил мать по снежной замяти, пока она не ослабела и встала.

– Погоди, сука. – Устинья обернулась в сторону алтайки Зинаиды. – Я выплачу табе… За всех.

Алтайка, все ещё стоявшая у флигеля на своем жеребце, как бы услышала бывшую свою свекровь сквозь вой пурги, обернулась и долго вглядывалась в бушующую тьму.

* * *

Домна сопровождала арестантов с их мучителями, как думала она, за самую Чуманку. В этой воющей мгле она дважды уже спотыкалась и один раз упала и зашибла коленку. Она всё норовила вначале натянуть теплые носки на ноги священника, но её все тыкали винтовками «антихристы» в плечи.

– Ты обо мне не заботься, – останавливал её поп. – Ты, главное, Дуняшку береги! Отвези её к матери. Пусть учится.

– Счас! Повезу я её! На антихриста учиться, – бурчала в ответ Домна, кулём склоняясь над священником. – Поди, вернешься, а там куда хочешь отвози!

Алтайка всё старалась поравняться с Василием. И он в одно дыхание ухватил бывшую супругу за ногу и стащил ее с коня, вскочил на него сам и скрылся во тьме. Комиссар заматерился и стал стрелять во тьму. Потом он глянул на священника, и лицо его перекосила ненависть.

– Ну, молись, поп, к своим ангелам попрешь.

И он выстрелил трижды в грудь священника прямо в тот момент, когда отец Никодим наложил на грудь крест.

– Вы видели? Он бежал вместе с Васькой? Акишка, ты видел?!

– Видел, видел, – взвизгнул Акинфий.

– Красуха!

– Да видел я, всё видел.

– Ну, назад! А ты, дура, потеряла коня. Или у вас сговор был?!

Алтайка ничего не ответила, наматывая хлыст на руку.

Грудь священника заливала кровь. Но сознание ещё держалось в голове. «Слава богу за всё, – думал он, – и моя кровушка пролилась за тебя, Господи!» Он попытался сотворить крест на кровавой груди, которая уже замерзала, и последним усилием прошептал: «Иду к Тебе, Господи!..» Светло стало на один миг в его очах, он закрыл их и отошел ко Господу…

* * *

Устинья не знала о бегстве сына, зато хорошо поняла, кто привел в Чуманку зловещих гостей. Она совсем не выходила из дому, а Дуняшку перевела к себе. Взгляд её стал угрюмым, остановившимся. Дуня после убийства отца лежала, безучастная ко всему, и сутками молчала. Часто к ним заходила Екатерина, и они молча проводили длинные постные вечера. Скотинки во дворе не было, не было и мяса. Пельменей не лепили! И все: двор и усадьба кузнеца Сидора Савинова представляли собою унылую и неумолимо ветшающую старуху. Кузница была заброшена. Её было пытался порушить Колян Красуха и забрать молотки с молотом. Но Устинья так яро пошла на него с рогатиной, успев пропороть ему задницу, что он навсегда оставил затею поживиться за счет двора кузнецов. Калитка в скотный двор слетела с петель, а ворота так скрипели, что слышался их скрип в доме. Да они и не открывались после похорон отца Никодима ни разу.

Надейка, родившая дочку, все же пыталась подластиться к матери, улестив её внучкою, но Устинья не отзывалась на её хлопоты. Девочку назвали Зоей.

– Зоя – это жизнь, – сказал Антон.

Надейка хотела назвать её в честь матери, но Устинья через Екатерину передала дочери, чтобы её имя не поганили незаконнорожденной, нагулянной девкой.

– Мне нужны внуки от венчанного брака, – заявила она. И в очередной раз не впустила Надейку в свой дом.

Надейка стала ходить с младенцем к Екатерине, которая всё чаще оставляла малышку у себя.

К этому Устинья оставалась совершенно равнодушной.

– Я сама от честного венца родила, и Надька в венце рожденная. А её блудное мне не надо, – заявила она и не взглянула на внучку, которую старательно выгуливала во дворе Екатерина.

Надейка обожала мужа. Он отличался от чуманских мужиков и статью, и мастью, и говор, и норов – всё было у него другим.

«Прямо принц какой-то, – тайком думала Надейка, глядя