Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

Утречком семейство священника встало на пороге дома бобыля Силантия. Священник помнил запахи одинокого старика, которыми пропитаны были сами стены домика, даже плошки, из которых они пили с ним чай. Это был запах горько-одинокой старости. Первое, что сшибало на пороге дома сейчас, это были перегары самогона, водки и табака. Пол был неимоверно грязен и заплёван. Окурки валялись везде.

Матушка Антонина тут же зажала нос и вылетела из дома. Домну стошнило, и только Дуня молча стала рыться в принесенных Домной баулах из настоятельского дома, сотворила тряпки, нашла потрескавшееся корытце и стала мыть полы. Отец Никодим стал все более примечать в болезненной и молчаливой дочери стойкость и несгибаемость.

Через два дня, чтобы прокормить семейство, священник отправился по миру править требы. В этот день хоронили старуху Авдотью-рязанку, одну из самых первых поселенниц в Чуманке. Дуня не отставала от отца ни на шаг. Она подпевала ему, разжигала и подавала кадило. Ей подали сумку с поминанием и копеечку. Так начались мытарства священника Никодима. Однако старый священник мытарем себя не посчитал. По Чуманке он ходил, как родной, соборовал больных, крестил младенцев, отпевал покойных. Дуняшка пела тонким ангельским голосом.

Домна с самого начала было пошла за ними, но брат вернул её. Матушку надо охаживать. Дом какой-никакой, а вести надо. Матушка ничего не умеет. Она долго и не выдержала, уехала в Барнаул к сестре. Алешу с собой забрала. Сын поступил в училище, чем матушка очень гордилась. И тогда Домна взяла посошок, обстругала его, заострила снизу и подалась за роднёю. Дуняшка опевала молебны альтом, а Домна вторила басом. Как правило, их кормили и клали в суму продукты с собою. Иной раз и копейка перепадала. К зиме брали в подаяние и одежду…

Чуманка своего попа не обидела. Даже кузнецы кормили, а Утя плакала на молебне в своем дворе. Василий смотрел исподлобья и, отвернувшись, тоже смахнул слезу. А Евдокия на него не глядела. Утя подала Дуняшке свой полушубок, а Екатерина полушалок для Домны…

– Вот как, братка, батюшка ты наш. На старости-то лет стали мы побирушками. Каково это пережить-то? Из справных хозяев да по миру! – иной раз вздыхала Домна.

– Слава богу за всё, сестра! А от тюрьмы да сумы никто не застрахован! И то сказать. Чего мы видели в домишке своём: лавка да печка. А здеся весь мир на ладони. Глянь, снег идет. Прямо на голову. И ничего нас не обременяет. Ходи да молися. Сплошная радость!

– Вы бы, тятенька, шарф на шею надели, – заботилась Дуняшка. – Ветер какой холодный.

– Сама бы шаленку накинула. Шея вон голая. Давно не кашляла, – ворчала Домна.

В дом бобыля возвращались затемно. Пока Домна разбирала торбу и узлы, в которых было всё – и хлебушек, и сальце, а в грязной – и досточки, и шевяки для печи, и полешки… Потом она топила печь, гоношила ужин, а батюшка вставал на молитву и просил прощения у Бога за то, что молодняк в Чуманке от рук совсем отбивается. Это он ясно видел, обходя дворы.

«Плохой я пастырь, – думал отец Никодим. – Никудышний. Просмотрел, проворонил! А ведь всех исповедал, причащал! Нет чтобы наставить на путь истинный! В вере укрепить. Спросит ведь меня Господь. Ой, спросит! Всё о десятине хлопотал… Чтоб лампады горели… Свечи были. Вот где нерадивость и суета сует! А душу отроков проглядел!»

– Время нынче такое, – словно прочитав его мысли, успокаивала Домна. – Поди ещё хуже будет! До чего народ спортился!

С утра отец Никодим решил, что пора подаваться к кержакам. Чуманку уж на который раз обошли. Да и она всегда под рукою.

Кержацкое село Слопино верст пятнадцати от Чуманки, как и многие остатки староверческих сел, они застыли где-то посередке меж верою, почти на уровне суеверия. Попов в селе не держали и церкви не построили, но венчаться и крестить часто ездили к попу в Чуманку и больше в церкви не бывали. Чужаков не любили, в дом пускали редко, зато общались с удовольствием на базарах и ярмарках почитай со всеми. Народец лукавый, расчетливый, грамотный и богатый… «Почти жиды», – думал иной раз о них отец Никодим.

– И с их возьмешь?! – ворчала Домна. – Зимой снегу не выпросишь! Что жиды, что слопинцы!

– Они тоже русские, ты не права. И вера их наша, только обряды старые, – урезонивал брат сестру. – И потом Слопнево надо пройти, чтобы они привыкли к нам! Сколь ещё ходить придется, а мимо их не пройдешь! Как ни крути.

В это утро они вышли пораньше. Проходя мимо двора кузнецов, поп остановился. За годы странствий и в Тамбове, и пока добирался до Алтая, и в это лето ему вновь открылось странное чувство. Он стал чувствовать живое состояние усадеб и домов. Это чувство жило в нем с детства. В скитаниях усиливалось. Вот и теперь ему передалась тоска усадьбы, темная, ноющая её аура. «Над этим домом беда», – подумал он и уже потом, подходя к усадьбе, увидал открытые ворота, и со двора выводили Василия, Пантелея и Ивана. За ними шли два милиционера с винтовками. И тут только отец Никодим увидел жеребца алтайки, копытившего ржавеющую траву, и саму алтайку Зинку, восседавшую на жеребке, как ханша, презрительно глядя на происходящее на земле.

Устинья выскочила из ворот и повисла на груди Василия.

– Не пущу! Кого он наделал! Он же ранетый.

Милиционеры отталкивала её, но она вцепилась намертво. Тогда Пантелей обнял жену за плечи.

– Пусти, Утинька, не то хуже будет!

Устинья обернулась к мужу.

– Пантелеюшка! – Она на коленях обняла его ноги. – Любый мой… что же это с нами делаю-ю-ют, – захлебываясь в плаче, едва выговаривала она…

Иван с Екатериной молча стояли, обнявшись.

Чуть поодаль от семейства скалился Колян Красуха, он дернул коня алтайки за поводья и что-то сказал ей. Алтайка вдруг со злобной досадой хлестанула Устинью кнутом и рванула мимо Василия, сбив его с ног. Василий встал, оглянулся и долгим, прощальным взглядом посмотрел на Евдокию. Она молча перекрестила его в воздухе и поклонилась ему.

Устинья от ожога хлыста вмиг очухалась и, глядя вслед бывшей невестке, тихо сказала:

– Ну, погоди, сучонка! Отплачу, не сумлевайся!

В первый день по Слопневу шли тихо. На окраине села закрылись от пришельцев. Однако отец Никодим заметил, что из щелей и занавесок внимательно за ними наблюдают. Он был уверен, что кержаки хорошо