Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

– Ага, уступит он… Жди!

– Дак вот, – остановил мужиков поп. – Побывал я годом назад по делам в Барнауле-то. Встретил его кума… Демьянова, значит, кума. Вот и смекайте, живет у дворян в Иркуцку! Вот куды забрался… От злости. На псарне псарем подвизается. Жена с горя Богу душу отдала. Девки на пропитание по дворам побираются. А хозяин был. Праздники с пирогами… Сани выездные имел. Без мяса за столом не сидели семейством… Вот и подумайте, христолюбивые. Куда народ рвется?! Где русскому человеку медом намазано? А нигде не намазано! Сам русский человек должен вокруг себя ладить да обустраивать. Господь его привел на место. Помог устроиться… Живи, радуйся, Бога благодари! А без Бога, христолюбивые, человек скоро и псом станет…

На Святки семнадцатого года Савиновы получили весточку от Василия. Мол, жив-здоров, скоро прибудет домой. Кланяться велел поповой дочке Евдокии. Почерк письма был ровный, чистый.

– Никак девка писала, – решила Утя, зная, что Василий и строчки не накарябает, как курица лапой.

Понесли письмо Афанасию.

– Гимназист писал, – сказал он.

Евдокия на поклоне, что заря, зарделася.

Святки справляли весело. Борова завалили мясистого, двухлетка. Савинов Сидор ничего не жалел, ошалев на радостях от внуковой весточки. Молодняк летел с горок, что ястребки. Девки в полушубках новых стояли, на шалях маки, а щеки у всех, что яблоки красные от мороза. Ладились свадьбы, служились молебны. Жизнь заиграла бубенчиками, запенилась брагою, заголосила песню. Встрепенулась притихшая было за войну Чуманка.

Деревня запахла печевом, жарехою и брагой. В домах желтели натертые голяком полы и стены. Сторож Тарасий то и дело подмораживал горку у церкви, заливая её водою. С утра с неё летели ребятишки, а уж с обеда выходила молодежь…

А под Новый год явился Васька Савинов. Сам, перепугав гадающих в хате бобыля Силантия девиц. Его привез из губернии на санях сапожник, ездивший в центр за варом. Там и встретились. У плетня бобыля сапожник заметил едва теплившийся огонек в оконце хаты.

– Гадают, посыкухи, – заметил сапожник. – Бить их некому.

– Я их счас приведу в чувство, – загадочно сказал Васька и соскочил с телеги. – Замажь-ка меня варом!

– Чай, ждать?! – спросил сапожник, расписав ему лицо.

– Сам дойду. Езжай!

Васька подкрался к окну, приложил ухо к стеклу, потом подошел к двери.

– Ряженый, суженый, явися! – крикнула засидевшаяся в девках Марфа Мезенова с нижнего краю.

Василий широко открыл дверь и рявкнул. Визг, который подняли девки, оглушил его. Гадалки вылетели из избы в момент, сшибая Василия. Осталась только Марфа с открытым ртом и зеркалом и с печи выглядывал Акинфий, который залетел на неё, как воробей под стреху.

Марфу едва привели в чувство. Пришлось бежать в прорубь. Отливали ледяной водою. Акишка трясся, как заяц, его с трудом Василий отодрал от печи.

Домой Василий явился с той же размалеванной варом рожей. Но никого не напугал. Устиния кинулась к нему, ощупывая сыну ноги и руки. Слезы лились по изможденному лицу. Пантелей навис над сыном, свесив вниз длинные руки, и не знал, что делать и как его приласкать. Надейка завизжала при виде брата не то от страха, не то от общего волнения. Сидор с трудом слез с нагретой печи, подошел к внуку. Маленький, щуплый, с веером седого пуха на острой головенке. Ткнулся носом в грудь внуку и мелко затрясся от рыдания.

Приближалось Крещение, Святки кончались, но горки ещё жили, свистели праздником, цвели полушалками.

После службы батюшка прилёг отдохнуть и благословил Дуняшку сходить на горки:

– Нельзя, дочь, всё ты дома да дома. Празднику тоже ить надо должное отдать. Не отрывайся от народа-то. Не то гордячкой почтут…

Дуняшка заволновалась. В окно своей светелки она видела горку и девушек, раскрасневшихся, как матрешки, вокруг, и как молодцы выхватывают приятных себе и ведут на горку прокатить счастливо повизгивающую девицу. Старики вокруг наблюдают зорко, выбирают невесток, примечают, соблюдает ли себя девка да годится ли для жизни, да многие ли её выбирают, да многим ли отказывает…

Домна собирала Дуняшку на горку, как на свадьбу. Проверила, тепло ли внизу, шалку подала неяркую, но праздничную. Надела на неё теплые варежки.

– Ну, я, как торба, няньк! Ну куда я такая пойду?

– А я с тобою! Катилася торба с высокого горба.

Дуняша встала скромно позади всех. По возрасту она приближалась уже к подстаркам, ей и в голову не приходило, что кто-то выберет её… Но ей было приятно смотреть на веселье, которое заражало и её, дышать свежестью морозного воздуха, ощущать снежок на щеках. Домна нависала над нею медведицею, охраняя руками с обеих боков. Дуня с болезни своей мало изведала праздничных дней и как-то нежданно для себя странно заволновалась, глядя на плескавшееся звонкое, цветистое и молодое счастье. И как-то неожиданно услышала она над собою угрожающее урчание Домны, и кто-то хваткий стремительно ухватил её и повлек впереди себя на вершину горки.

– Гляньте, – закричали вокруг. – Попова дочка с ковалем катит.

– Хороша парочка – баран да ярочка!

Евдокия подняла наконец глаза и, к своему ужасу, увидала над собою Василия Савинова, бесшабашно веселого, и почуяла близкий запах махры, мужицкого дыхания.

– Слышала, – хрипловато полукрикнул он ей в ухо. – Мы баран да ярочка! Пойдешь за меня, ярочка?

Евдокия дернулась. И они уже пролетели горку.

– Дурак! – сказала Евдокия, отряхиваясь от снега.

К ним уже летела Домна, ухватила любимицу в охапку и поперла до дому.

Все, конечно, было доложено батюшке.

– Он ить женатик! – урчала Домна. – Бесстыжий! Ковачи – сроду бесстыжие! Иль сняли с него венцы? Чего молчишь, батюшка?

– Нет, – вдруг неожиданно для себя сказал неправду отец Никодим. – Я уберег тогда кузнецов от молвы. Они ведь до сих пор… Имеют отношения…

– Ты слыхала?! – завыла Домна. – Чтоб близко с ним не стояла.

– А я и не стояла! – огрызнулась Евдокия. – Я с тобой стояла!

Ночь отец и дочь не спали. Священник всё думал в своём углу, кто дёрнул его соврать дочери. Поворочавшись, решил, что эта ложь во спасение. Меньше всего он хотел своему ангелу Дуне судьбы с ковалем Василием.

А Евдокия, побывавшая первый раз в объятиях мужчины, все думала о них…

– Ой, девка, не сберегу я тебя! – вздыхала наутро Домна.

Сухая попадья, наливая щи в тарели, тоже вставила слово:

– Женатый мужик девку на горку тащит. Беда как народ портится.

Она полупрезрительно глянула на дочь и, жестом пригласив семейство к столу, величаво вышла из столовой.