Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко

class="p1">Отец Никодим прибыл на приход уже с матушкой, которую взял, как положено по неписаному закону попов: прибыв на приход, ещё в послушании, жениться по послушанию на дочери умершего священника. Антонина тогда уже была Дуняшкиного возраста, чрезвычайно, однако, романтичная, зачитавшаяся Байроном и молодым Блоком, которых она тайно почитывает и по сию пору. Дети пошли в семье поздно, и в семейной жизни матушка как-то подсохла. И телом, и характером. Алексея-сына она любила, а вот к Дуняшке относилась весьма прохладно, предоставив право горячей любви к дочери невестке. Тот факт, что попадья знала Байрона, давал ей право судить своё окружение с некоторой иронией. Иногда священник сомневался даже в том, что его попадья вообще верующая, несмотря на точное исполнение ею обрядов, положенных традициями российского духовенства.

Вроде бы ничего не было примечательного в том, что молодой мужик прокатил на Святках девку с горки, но Чуманка сразу и четко записала их в паре. Однажды уже к сумеркам Дуняшка шла с ведерком с проруби, услышала свист воздуха за спиною и едва успела отскочить. Алтайка Зинка пролетела мимо, чуть задев боком своего воронка девушку. Дуня упала, опрокинув на себя ведро воды, а алтайка, обернувшись, ухмыльнулась сверху, свистнула и поскакала в свой конец к аулу.

Тут из ворот церкви выскочила Домна, замахала кулаками, подняла племянницу.

– Няньк, за что? – на плаче вопрошала Дуня.

Надейка Савинова, теперь уж Винникова, на Крещение впервые вышла в церковь. Народ косился на неё. Бабенки не упускали случая поязвить:

– Чей-то рано гостевать начала, – спросила как-то Красутиха, баба худая, белая, что поганка, и такая же ядовитая. – Иль соскучилась?

– Соскучилась, – отвечала Надейка. А чаще молча проходила мимо.

– Ну поди ты, гордячка! – шипела Красутиха. – Поди угостил тятенька вожжами!

Надейка вставала в церкви в дальнем углу у печки и на клирос, где пел учитель, даже не взглядывала. Стояла, что соляной столб, не шевеляся. Слёзы обиды часто подступали к глазам, но девица боролась изо всех сил.

Данило Винников, венчанный ей в мужья, часто приезжал из своего села на службы и норовил пробраться к ней поближе, потом он шел за ней до дома её, иногда выходил кузнец и приглашал его на свою наливку.

– Ты, это, – говорил он Даниле. – Ты своё гни. Она ведь все одно баба… И всё у неё бабье. Сам понимашь… Ага…

Сидор находил, что Данило не такой уж и дурак, во всяком случае, поумнее этого худосочного учителька.

– Данилушка-то подобротнее будет твоего дармоеда, – заметила, как бы мимоходом, Домна, когда Надейка была в гостях у Дуняшки. – Это нечистый тебя с понталыки-то сбил! А детки-то у вас какие бы были… О-о-о! Не то что с этим. В ем кровинки нету… Книжка ходячая…

– На себя бы глянула! А ты-то за кого выскакивала?! Забыла?

– А девки – все дуры! – разводила руками Домна. – А потому надо тятеньку слушаться!

– Ага, тебе хорошо говорить, – всхлипнула Надейка. – А я только об своём учителе и думаю. Жизни нет никакой без него!

– А он что? – спросила участливо Дуня.

– Пишет, что любит!

– Пишет! А кто письма носит?

– Васька… Кто ещё-то?.. Он мне и тройку пригонял к церкви.

– А чё не поехала?

– Спужалася! За мною воз добра был у церкви. А с вечера ещё два воза купам отослали… Тятенька ничего не пожалел.

– Тебя только не пожалел!

Февраль выдавался ветреный, лютый, некрасивый. Река вздулась, позеленела, и к проруби не пройти. Везде скользило…

Савиновы перебирали картошку, когда в дом залетел Колян Красуха и заполошно заорал:

– Царя скинули! Царя теперича нету! Это… революция!.. Мироедов всех перережут!

– Чё, дармовой бражки нажрался? – спокойно ответил Пантелей. – Вали отсюдова, не то счас в кутузку полетишь. А не то я сам тебе кости-то пересчитаю.

– Не верите? Ага, спужалися, мироеды!..

Иван запустил в незваного гостя большой картофелиной и попал в глаз. Колян взвизгнул, крутанулся и вылетел со двора…

Однако, перебрав картофель и ссыпав семенной в теплый отсек до посадки, братья Савиновы пошли в читальню. Народ уже набился в избу. Староста был растерян и не знал, что говорить.

Пришел отец Никодим и объявил, что в России великая смута и царь-батюшка отрёкся от престола.

– Ну чё?! – победоносно вопросил Красуха. Под глазом у него цвел громадный синяк.

– Брешут! – ответил Пантелеймон, с удовлетворением глядя на лицо Красухи.

Близилась посевная, крестьянство готовилось к пахоте, вроде погудели да забыли. Не до того! Земля потянула к себе. У кузнецов продыху не было. Ехали с дальних и ближних деревень. Двор был опоясан телегами. Пришлось подзабыть о наливочке и старому Сидору…

Вроде и ничего не изменилось. Те же хлопоты по весне, те же запахи с полей тягучие, манящие, хоть ложись в эту готовящуюся, родимую пахоту. Уже проклюнулась листва на березах. Бабы заволновались об огородах, семенах… Всё, как тыщу лет назад.

Правда, мужики говорили, что в избушке бобыля Силантия вроде как собираются самые отбросы молодняка и мутят мозги непотребными речами. Староста Афанасий много раз пытался войти в дом, но его выбрасывали сразу с порога, как котенка. Отец Никодим пытался образумить их в своих проповедях, но, пьяные, они врывались в церковь и срывали службы. Ещё и воровать стали, чего сроду не бывало в Чуманке… Верховодили ими Колян Красухин с алтайкой Зинкой. Да везде встревавший Акишка-каторжник…

Однако посевную отвели как положено, с богородичной просфорою и молебнами… И на сенокосы вышли в срок, с квасами и приглядами. Но какая-то торопливость чувствовалась во всём. Как будто боялись опоздать куда-то, не успеть закончить. И жатву-то начали впопыхах. Хотя осень выдалась, как яичечко христово, румяная, тихая, денёк к деньку. Но как-то спешили с уборкой урожая. Смутное носилось в воздухе. По первым заморозкам прискакали хлопцы из кержаков, орали: «Революция!..»

– Чёй-то? – спросила Домна батюшку.

– Антихрист! – холодно ответил он.

Домна замахала на него руками:

– Пронеси, Господь!

Сама сердцевина поселения притихла, но окраинная беднота, льстивая ранее, запела с бунтовщиками.

На Филиппиках в самый зимний пост собрала свой узелок Надейка. Встала посередь Матрениного домика, где понавадился отлеживаться глава семейства.

– Прости меня, дедуня, – чуть слышно сказала она. – Нету мне жизни без Морозова. Благослови!

– Ешо я на блуд не благословлял. Цыц-ко, отродье!

Старик отвернулся к стене, а Надейка поклонилась его отощавшей спине и тихо вышла.

Устинья взъярилась, как львица.

– Отрицаюся! – завопила она. – Нету у меня дочери! Проклинаю! – Упала замертво.

– Благословлял я тебя! – шептал старый кузнец, глядя в оконце, как мелко перебирает ногами между сугробами его любимица. – На честной венец благословлял. Живи таперя собачьей жизнию.

Устинью