Тайна поместья Уиверн - Джозеф Шеридан Ле Фаню

не делает меня такой счастливой, как желание хотя бы частично соответствовать тем добрым словам, которые мой Ри говорит обо мне. Я уверена, дорогой, пусть у нас достаточно забот и тревог, мы весело проведем время и, возможно, будем вспоминать наши дни в Карвелле как самые счастливые в нашей жизни.

— Да, мы будем очень счастливы, — Чарльз не смог подавить вздоха.

— Ри расскажет мне, что его беспокоит?

Полные слез глаза смотрели на него с такой тревогой, что Чарльз отвел взгляд — Конечно, дорогая.

— Ох, Ри, если бы ты знал, как я счастлива, что ты доверяешь мне! — воскликнула Элис. Но что-то в ее восклицании как будто говорило: «Мне бы еще знать, что ты говоришь искренне».

— Расскажу, расскажу, конечно… Все, что может тебя заинтересовать. Но есть маленькие заботы, а есть большие, и ты понимаешь, что я не могу все припомнить.

— Конечно, дорогой. Я только имела в виду, что если что-то по-настоящему тебя тревожит, то ты не должен бояться рассказать мне. Я не такая трусишка, какой кажусь. Ты не должен считать меня глупой, Ри… Мне больно думать, что тебя обременяет какая-то тревога, что ты скрываешь от меня что-то… Так ты расскажешь?

— Я же сказал, что расскажу, — ответил он немного раздраженно. — Зачем вы, женщины, заставляете мужчин повторять одно и то же? Интересно, как вам не надоедает, потому что нам это надоедает ужасно. Ну вот, я вижу, что ты сейчас заплачешь.

— И не подумаю! — Элли натянуто улыбнулась.

— Вот и хорошо. Поцелуй меня, мое солнышко… Я тебя не рассердил? Скажи, что нет!

— Что ты! — Теперь улыбка Элли была искренней.

Чарльз снова взглянул на часы.

— Ночь скоро подойдет к концу. Ты, должно быть, устала, дорогая, а я — нет, я не читаю нотации, я никогда не читаю нотации, я это ненавижу… но иногда бываю отвратителен сам себе. Гнусный я пес, как я себя ненавижу в такие минуты.

Этот нервный диалог закончился счастливо — поцелуями и объятиями. На какое-то время Чарльз Фэрфилд забыл о своих тревогах, а Элис и думать не думала ни о чем.

В монастырском уединении усадьбы Карвелл дни тянулись медленно. На мой взгляд, двенадцать часов без событий пережить очень сложно. Но в Карвелле ровным счетом ничего не происходило. Такая монотонность усыпляет, а порой и не дает разглядеть странности, которые в других обстоятельствах привлекли бы внимание. Не знаю даже, хорошо это или плохо.

Деятельная женщина — а Элис именно такой и была — вполне может быть довольна монотонностью, которая задушила бы здорового мужчину в расцвете лет. Пока есть хозяйство, которое нужно вести, особенно хозяйство запущенное и требующее экономии во всем, женская энергия сродни вечному двигателю и применяется с пользой. Однако мужчина при таком раскладе становится лишним. Его активность по определению лежит вне дома, и если ему негде ее выплеснуть, то он хандрит и чувствует себя бесполезным.

Чарльз хандрил. С удилищем или же с тростью он совершал одинокие прогулки по ветреному простору Крессли, физически ощущая, как дни, недели и месяцы тихо и незаметно отступают в прошлое.

При других обстоятельствах он бы поехал куда-нибудь, чтобы услышать новости или пообедать с друзьями. Но он не хотел, чтобы кто-то знал, что он в усадьбе, а если выяснится, что его там видели, пусть думают, что это разовый визит. Человек нещепетильный положился бы на импровизированную ложь, чтобы объяснить свое появление, и не отказал бы себе в периодическом погружении в гущу жизни, хотя это громко сказано по отношению к окрестным городкам. Но Чарльз Фэрфилд не умел врать, поэтому обрек себя на скуку.

В Эдеме у мужчины есть свое дело — ухаживать за садом, и, несомненно, у женщины есть свое, приличествующее ее полу. Ошибочно полагать, что если счастливая пара проводит все двадцать четыре часа вместе, да еще без всякого разнообразия, то это является признаком любви или поможет ее долголетию.

О нет, я не говорю, что между ними пробежала трещинка. Чарльз Фэрфилд любил свою красавицу жену. Она делала его уединение более терпимым, чем можно себе представить. И все же это было унылое существование, а омраченное непроходящей тревогой — и вовсе болезненное.

Теперь его изводили сущие мелочи. Он размышлял о пустяках, и единственная по-настоящему серьезная проблема росла и росла в его размышлениях, пока не стала грандиозной и не заслонила собой все небо.

Я не могу сказать, что Чарльз стал брезгливым. Это было не в его характере, но его угнетенное настроение — всегда мрачное — тревожило Элис, которая пока что скрывала свои тревоги. Она пела ему песенки и рассказывала истории о жителях Уиверна, заключавшие в себе трагедию и комедию, которые всегда перемешиваются в сельской жизни, она играла с ним в нарды, иногда в ecarte — незатейливую карточную игру, изобретенную слугами, то есть старалась развеять его ужасное настроение с поистине ангельским терпением.

Гарри Фэрфилд наведывался к ним, но его визиты были короткими и редкими, и, что хуже всего, Чарльз всегда казался еще более мрачным и обеспокоенным после его отъезда. Элис была уверена: что-то происходит, и отнюдь не благоприятное, но о том, что тревожит ее мужа, а значит, касается и ее, ни муж, ни деверь ей ревниво не сообщали.

Что уж там, она чувствовала злость — но чаще боль — и всегда обеспокоенность из-за самых разных предположений.

Бедная маленькая Элис! Посреди этих беспокойств и опасений новая тревога посетила ее. О нет, не тревога — надежда. Дрожащая, упоительная надежда, что все разрешится благополучно и уже любимая жизнь — новая жизнь — беспомощно придет в этот огромный мир и займет в нем свое место.

Дрожа и сомневаясь, она рассказала свою тайну Чарльзу — рассказала со слезами, умоляющим, почти извиняющимся тоном, который растопил ее мужа. Он сказал, что рад сокровищу, которое скоро у них появится, и долго с любовью обнимал ее. Их любовь расцвела новыми цветами, и в минуту слабости Чарльз почувствовал, как одиноко ему будет, если его обожаемой женушки не станет. С какой радостью он бы отдал свою жизнь за нее!

Настало время подготовки, которая так милосердно заполняет период ожидания.

Кто может быть более беспомощным, чем новорожденное дитя, пришедшее в этот огромный жестокий мир? И все же мы видим, как прекрасные инстинкты, исходящие от совершенной любви Господа, обеспечивают все необходимое для вновь прибывшего. Так давайте же наполним наши сердца благодатью, когда, завершая земное путешествие, мы, дети праха, которые пришли в мир лишь ненадолго, делаем