Стеклянный мир - Кун Кун

видеопленка, и ее было так много, что она преодолела силу гравитации и вырывалась за пределы Солнечной системы и Млечного Пути, где и будет парить в невесомости на просторах Вселенной, как космический мусор, пока не упадет на неизвестную планету за миллиарды световых лет отсюда, где ее подберут, просмотрят и исследуют иные существа, как материалы для постижения нашей цивилизации. Чем и занималась Чжоу Вэй, сидя перед компьютером.

На летних каникулах после одиннадцатого класса Сяо Юй должен был отправиться на учебу за город, и за день до поездки он пригласил Чжоу Вэй позависать у себя дома. Сначала они просто сидели: она на кровати, он за компьютерным столом. Через заведомо задернутые шторы просачивался послеполуденный свет. Процеженный через ткань занавесок, он принимал полупрозрачный темно-желтый оттенок, пропитывая своим заревом неподвижные фигуры Сяо Юя и Чжоу Вэй. Пол превратился в мольберт, на котором раскинулся эскиз теней, собранный из светлых и темных линий. Потом шторы из белых стали голубыми, голубой цвет перебрался с подоконника на односпальную кровать, и на ней появились голубое одеяло, голубая простыня и голубая подушка. Одетый в голубую футболку Сяо Юй казался отголоском прерванного сна прошлой ночи, выплывшим из кровати. Он сидел перед голубым экраном компьютера, склонив голову в поисках фильма, который можно посмотреть вдвоем, и тогда больше не придется думать, куда направить взгляд. В итоге Сяо Юй выбрал фильм под названием «Пустая комната», аннотация которого коротко сообщала: «Проникновенная любовь». Однако Чжоу Вэй притянула к постели не любовь, а дремота. Сонливость лениво и неторопливо вылезла из кровати главной героини на экране и заползла на веки Чжоу Вэй. Спустя множество лет вновь проявились последствия принудительного послеобеденного сна, навязываемого матерью, и Чжоу Вэй, рухнув в голубое хлопчатобумажное море, почти сразу же провалилась в объятия Морфея. Ее сон был заполнен тенями, напоминавшими рисовую солому; подступавший жар пробуждал беспомощное томительное беспокойство. Когда она уже находилась на самом пороге сна, подавленная дрожь выдернула ее из забытья. На шее едва ощущалась горячая влага, будто ее только что облизал щенок. Она слышала голос Сяо Юя, но решила переждать, оставшись неподвижной. А Сяо Юй, точно призрак, скользнул к окну и распахнул его, позволяя ветру рассеять искусственно созданный жар, а потом тихонько юркнул в ванную. Грохот водопроводных труб был таким же, как и в ту ночь, когда судно из башмаков нанесло визит Чэнь Сянлань, в этом Чжоу Вэй не сомневалась, но продолжала лежать без движения, пока Сяо Юй не вернулся в комнату и не принялся виновато стучать по клавишам. Только тогда она чересчур усердно протерла глаза, словно пробудилась после затяжного дневного сна.

– Фильм закончился?

Сяо Юй кивнул, не оборачиваясь.

– Интересный был?

Он снова кивнул, по-прежнему не оборачиваясь.

* * *

Какое-то время Чжоу Вэй питала слабость к актерам с посредственной игрой. Замечая их неловкие огрехи, она чувствовала родство с ними.

Однажды, когда сбежавшие с вечерних занятий по самоподготовке Чжоу Вэй и Се Ижань гуляли под ручку, они столкнулись с незнакомым мужчиной, который так же под ручку шел с Чэнь Сянлань. Они так и замерли друг напротив друга: первая пара с левой стороны улицы, вторая – с правой, каждая по своей причине, точно два финиковых дерева у Лу Синя[57]. В былые дни Чэнь Сянлань уже на всех парах неслась бы через улицу, словно грузовик, у которого отказали тормоза, с гневным криком, выдавленным из клаксона голосовых связок, чтобы утащить с собой в могилу неблагодарную дочь, посмевшую прогулять уроки. Но сейчас кое-что было иначе: мать словно обо что-то споткнулась. Нет, зацепилась рукой. Крепкие мужские ладони сдерживали клокотавшую внутри Чэнь Сянлань ярость, вынуждая ее временно хранить самообладание. Затем она отбросила его руку, будто браслет, который хотела, но не могла купить, и, дождавшись, когда красный свет сменится зеленым, размеренным шагом подошла к дочери.

– Почему ты здесь? Вечерние занятия отменили?

– Да, нас с них отпустили.

Однако нахмуренные брови и плотно сжатые в ниточку губы выдавали смятение Чэнь Сянлань.

– Тогда чего домой не пошла, а тут слоняешься?

«А ты разве не слоняешься? Еще и с каким-то непонятным мужиком, у которого рубашка поло топорщится на таком огромном и круглом пузе, какое бывает только на восьмом месяце. Может, беременному через дорогу помогаешь перейти?..»

Чжоу Вэй переваривала свой дерзкий ответ до тех пор, пока он с урчанием окончательно не растворился внутри под напором слабости, когда она искоса взглянула на мужчину. Се Ижань, годами постигавшая житейские премудрости в стенах своего дома, умело спасла положение:

– Тетя Чэнь, это я попросила Чжоу Вэй пойти со мной, чтобы купить рабочую тетрадь. Мы уже скоро пойдем по домам.

Путь отступления был подготовлен, и Чэнь Сянлань великодушно решила ступить на него первой:

– Иди, Чжоу Вэй, у меня еще тут дела, я буду попозже. – С этими словами она ласково поправила выбившуюся прядь волос дочери, но одновременно бросила на нее свирепый взгляд, который другие видеть не могли.

Чжоу Вэй наконец поняла, откуда растут ноги у ее никудышных актерских навыков. Праведная личина Чэнь Сянлань держалась на честном слове, но ей по-прежнему хотелось напустить на себя грозный вид. По возвращении домой мать швырнула Чжоу Вэй в лицо свои туфли на шпильках вместе с вызовом:

– Ждешь объяснений? А давай-ка лучше ты сама подумаешь, как передо мной объясниться!

Прикинувшись, что ничего не поняла, Чжоу Вэй, однако, сочла слова матери разумными, и на сей раз скандал раздуть не удалось. Уже к ночи инцидент позабылся: обе решили перевернуть страницу, как переворачивали одеяло на следующее утро. Никто не стал требовать никаких подробностей, будто бы ничего не произошло. Они продолжали есть, ходить в школу и на работу, смотреть телевизор, спать и ругаться по пустякам. Слон посреди комнаты, которого упорно не замечали, уже потерял всякое терпение. Он устал ждать, прямо как мошенник, повстречавший неподатливую жертву, а потому вскоре сбежал, унеся с собой обиду, злость и разочарование.

* * *

«Я считаю себя кривым деревом, поэтому восхищаюсь прямыми деревьями»[58].

Чжоу Вэй тоже была кривым деревом: ее поведение, мораль и систему ценностей напрочь перекосило вслед за покривившейся душой. Но она отличалась от процитированного поэта. Зимой голый серебристый тополь, росший около ее дома, выглядел как часовой на своем посту. Проходя мимо него с тяжелым рюкзаком на спине, она частенько пинала дерево по застывшему несгибаемому стволу. Иногда удавалось сбить несколько обиженных сухих листьев, но в большинстве случаев ей доставалась лишь тупая боль в середине ступни. Точно так же Чжоу Вэй