Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

Или она для пирога крошит яблоки, уже почищенные и порезанные на дольки Дуней. Тогда на кухню забегает первоклассник Мишка, правнук Ермиловны, и – к великой радости её – учит прабабку, как надо есть яблоки. У Ермиловны во рту один зуб; она понемножку соскребает от яблока и долго жуёт, а кожурку сплёвывает в ладошку.

– Ты, баба Таня, не так яблоко ешь, – наставляет Мишка. – Ты сперва от жёлтого бочка откусывай, чтоб красный дольше оставался!

И Ермиловна послушно крутит яблоко.

Дуня же вдруг заплачет:

– Бывало… как вспомнишь… – пытается заговорить.

При слове «бывало» Ермиловна настораживается и ждёт, что в этот раз скажет о ней дочь, ждёт узнать о себе то, во что ей и самой теперь не верится.

– Бывало, в войну-то, мужики да лошади – все на фронте. В колхозе – одни бабы. Пахали на быках, да и тех не хватало. Так лопатами поля копали. Бригадир норму нашагает, палочку воткнёт, вот и копаешь, и копаешь… Намаешься за день-то, и надо ещё в лес по дрова идти, а то в доме ни сучка. Вот и пойдём ночью с бабой Таней на пару, соберём по увязке сухостою и домой тащимся, домой тащимся… Раз шли этак-то по осени. Морозы уж стояли, а снежок только кое-где, и на лужах ледок. Вот баба Таня в потёмках-то как поскользнётся, да как упадёт наодзадку, да как стукнется со всего маху затылком о мёрзлую землю. Страсть!.. Ну что же. Прошло месяца, может, два. Раз чистит она картошку и говорит мне: «Дуня, а что же это картошка-то вся в пятнышках?» – «Да где же, мама, пятнышки?» И сделалось у бабы Тани в глазах всё в пятнышках, всё в пятнышках… О-ой… В город ко врачу. А врач-от, женщина пожилая, и спрашивает: «Не падали вы, гражданочка, затылком?» И стала баба Таня слепнуть и слепнуть. К концу-то войны уж ничего не видела. Печку не растопить.

И Дуня умолкает так же неожиданно, как и начала говорить.

– Дуня?..

– Чего, мама?

– Да я, Дуня, ничего.

А Мишка хоть и молчит, но он тут, рядом: давит острыми локотками в колени и – чувствует она – глядит на неё, сопя, снизу вверх. А то и не дослушает, убежит: у него свои дела – уроки.

– Дуня, – спросит Ермиловна, – а Миша на кого похож?

– Лицом – так в мать, а своевольный – в отца, в него-о…

И опять они остаются одни, опять говорит Дуня – мать веселит…

А раньше, совсем недавно, дни Ермиловны не были так бездельны: она с Мишкой водилась – «слушала за ним», как говорили в доме. Родители Мишки – работающие, занятые: Фаина – библиотекарша, Анатолий – киномеханик; каждый вечер она продаёт билеты перед киносеансом, он – «крутит» кино, так что возвращаются они домой, под стать молодым, затемно, оба возбуждённые фильмом или потасовкой, затеянной парнями на танцах. И как-то само собой завелось, что Мишка – с тех пор как начал ходить – оказался весь, от затылка до пяток, вверен ей, Ермиловне. Фаина уходила на работу, когда сын ещё спал; ей только и было заботы – растолковать Ермиловне, где лежат штанишки на замену, да наказать, сколько ложек варенья дать сыну, если одолит просьбами и нытьём. И вот носился ли Мишка по комнатам, барабаня ножонками на весь дом, кряхтел ли со своими машинками на куче песка во дворе – всё был на совести прабабки, и той легче было жить: она сидела не просто так – «с ним»! По утрам она одевала Мишку, щупая пуговицы на рубашке, чтоб не надеть её наизнанку, раздевала его на ночь; вареньем кормила, держа внука за подбородок, чтоб не промазать ложкой; учила его ездить на трёхколёсном велосипеде, шлёпая ладошками по воздуху – показывая, как надо крутить педалями; качала его на своём валенке: Мишка садился верхом, держался цепко за голенище, а она покачивала ногой, и он, помогая себе и притоптывая, скакал, – словом, усердно справляла своё дело – боялась его потерять.

И нянькой была надёжной. Однажды сидела Ермиловна на лавочке во дворе, а Мишка копался у навеса с дровами. Вдруг – услышала она – загрохотало что-то в той стороне, где баня, и послышалось вопросительное «у-у-у?..» Тотчас вскочила она, затопала к навесу, стуча перед собой палкой, нащупала Мишку, затолкала под навес. Вопросительное «у-у-у?..» было совсем рядом, а потом – всё дальше, дальше… Прибежала Дуня, заохала. Оказалось, это был колхозный бык Май; он ломал калитку у бани и прошёлся мимо дома по двору: так ему ближе было к прогону.

– А вот бы закатал! – убивалась Дуня. – Как же ты, мама, смекнула-то, сердешная?

– Да я, Дуня, сперва думала, трактор на крышу едет.

И было отчего убиваться – у всей деревни был ещё свеж на памяти недавний случай с бодачим Маем, напавшим на женщин: одну он сбил с ног и катал рогами по дороге, а другая, старушка, спаслась тем, что забралась на дерево, откуда её потом еле сняли.

Хотя и нечем было Ермиловну попрекнуть, но всё-таки Фаина с Анатолием украдкой поглядывали за нею, когда она нянчилась с Мишкой, – и она знала об этом. Была у Ермиловны дума. Когда-то давно, когда она была удалой и решительной бабой – тёткой Таней (первая вступила в колхоз!), перестала она ходить в церковь. Недосуг было, жилось тяжело. Муж Капитон – светлая память! – умер ещё до революции: весной пахал и, потный, полежал на полосе в одной рубахе; муж Дуни был бесшабашный, драчливый, тем себя и угробил; остался дом без мужика. И некогда было в колхозном поле на церковный звон оглядываться. А разрыв получился так. В Пасху Фаина-школьница приколола к двери бумажку: «Попа не принимаем!» И поп в праздник обошёл их дом. Ермиловна тогда Фаину выпорола, но и с попом не поладила: он её попрекнул, а она не смирилась. Когда же, годы спустя, ослепла, стало навещать её сомнение: не наказал ли её Бог за гордыню?.. Попросила она Дуню раздобыть иконку (все свои куда-то утащила Фаина); Дуня принесла – величиной в ладонь. И стала Ермиловна время от времени доставать иконку из-под матраца, прислонять к подушке. Не стеснялась и в передней комнате осенять себя знамением: не она ли хозяйка дома! Молилась – и никому в семье, казалось, не мешала.

Но однажды – когда она уже водилась с Мишкой – вышел такой случай. День тогда был апрельский, часто капало