Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

Таков был Георгий Аполлинарьевич, говоря его же словами, в первом приближении.

И после лекции мы были единодушны: самодур! На курсе завелись ходячие шутки вроде такой: «Молодой человек, что вы взир-раете на рыбную котлету с таким видом, будто хотите её скушать!» Но то были ухмылки подростка, получившего один подзатыльник и ожидающего второй.

В глубине души я, как, наверно, и все на курсе, услышав речь, обращённую к Лобачёву, невольно воскликнул: «А ведь и правда!..» Но это восклицание было боязливое, далеко запрятанное, по крайней мере – неуместное. Лобачёв – подхалим? Ну и что! Тут, если разобраться, вовсе и не подхалимаж, а разумные границы общения. Ведь, с одной стороны, преподаватель – это живой человек; у него семья, а значит, магазины, детские ясли и прочее, у него дорога на работу в оба конца, ежедневно несколько пар лекций и семинаров – вкупе часов на шесть, потом – учёные советы и собрания, у него научная, наконец, работа в библиотеке и за письменным столом – и везде он должен успеть. А на любом курсе – полсотни студентов, и все они – люди разные. И он просто-напросто физически не способен «раскусить» всякого. Поэтому как же ещё он может судить о добросовестности каждого, если не по внешним, так сказать, поступкам – и лишь по двум-трём. И сколь неосмотрительным надо быть студенту, чтобы не понимать этого. Мы были ещё первокурсниками, а уже усвоили, чего требует от нас преподаватель: знаний – то есть точных ответов, дисциплины – то есть тишины в аудитории, внимания к предмету – то есть уважения к его, преподавателя, персоне. А ведь эти требования сравнительно легко выполнимы: вызубри учебник и конспект, не болтай на занятиях, в разговоре с преподавателем при случае вверни фразу из его лекции – и вот ты, что называется, на хорошем счету. А кто враг самому себе? Да и что же в этом предосудительного? Уж так заведено. В самом деле, как же ещё – если не плохо – могут думать, скажем, хозяева о госте, который, войдя, не снимает шляпу? Лишь одна трудность в этих правилах – суметь переплюнуть себя: например, отвечать по любому предмету и по любой теме с воодушевлением. Как и шляпу подымать с учтивостью. Так что мой внутренний возглас: «А ведь и правда!..» – был стыдливым максимализмом, проще – наивностью. С другой стороны, студенты – тоже люди живые. Ну ведь не могут же они, по разности способностей, одинаково глубоко вникать в предмет, не могут же, по разности склонностей, одинаково прилежно изучать все предметы подряд, не могут, по разности симпатий, одинаково радушно встречать каждого лектора. Короче говоря, преподаватель и студент заключают молчаливый договор: «Я говорю – ты молчи; слушаешь ли ты – мне дела нет; но потом, на экзамене или зачёте, я буду молчать – а ты говори». Вот в чём они, эти естественные, а потому и разумные границы общения. Уж так повелось, и закрывать на это глаза – заблуждение или упрямство.

И как же трудно нам было приноравливаться к Георгию Аполлинарьевичу, который этих законов – неписаных, но таких же непреложных, как те Законы двенадцати таблиц, – не признавал. Он находился, казалось, в состоянии какого-то наваждения – иначе не скажешь. Он не только не следовал этим неписаным законам, но и вообще – как это ни странно – не подозревал о их существовании. Что было делать? Оставалось гадать. И надеяться: а не ведёт ли Георгий Аполлинарьевич просто-напросто тонкую игру. И было отчего так думать.

Однажды мне – уж так не повезло – надо было обратиться к нему. Что ж, я пошёл на кафедру. Постучался. Открыл дверь. Георгий Аполлинарьевич сидел за столом. Он был в характерной для него глубокомысленной позе: откинулся на стуле, чёрные брови сдвинуты, знакомая всем диктаторская ладонь прижата к щеке со шрамом. Он что-то говорил. Я поздоровался – он умолк. Я извинился, что побеспокоил, – он обернулся ко мне. Я с ходу затараторил, стараясь быть как можно более кратким. Но Георгий Аполлинарьевич смотрел на меня удивлённо. Потом он нахмурился – я растерялся. Он выставил вперёд свою ладонь – я проглотил последнее слово… Ну что ещё не по нему?!

И я услышал:

– Молодой человек, скажите, если не секрет, почему вы просите извинения у меня, а не у дамы, которая со мной беседует?

Ба! – я лишь тут прозрел – и на самом деле: в кабинете был ещё один человек; за столом, напротив Георгия Аполлинарьевича, сидела девушка. Эта девушка – которая так милостиво беседовала с Семечкиным! – была студенткой второго курса… А чем мой визит закончился, я не помню, потому что во время нашего разговора… точнее, во время разговора Георгия Аполлинарьевича со мною… или как ещё, чёрт возьми, следует выразиться!.. – не помню, потому что теперь я поневоле смотрел на девушку, которая улыбалась то ли от радости, что она уже второкурсница и знает, как себя вести, то ли от смущения, что ей так нечаянно удалось побыть невидимкой.

Мало-помалу становилось ясно: да, Георгий Аполлинарьевич не признаёт разумных границ общения практически; и Лобачёв, и я уже почувствовали это на своей шее. Но, может быть, тут лишь ряд случайностей? И неужели, неужели упрямый римский посланец не признаёт наших законов в принципе? А ведь именно так и было.

К нам на семинар, который проводил молодой преподаватель с кафедры, руководимой профессором Семечкиным, пришёл сам Георгий Аполлинарьевич – чтобы послушать коллегу. Отвечать выпало Саше Толоконникову, робкому, незаметному пареньку. Он говорил с запинками, явно смущаясь от присутствия грозного профессора, однако говорил по существу вопроса, и было бы всё хорошо, если б в ответе не надо было сослаться – кстати, тоже по существу – на монографию доктора юридических наук… Семечкина. В этом месте Саша ещё больше заволновался, но, собравшись, проговорил твёрдо: «Другую точку зрения высказывает в своей монографии доктор юридических наук, профессор Георгий Аполлинарьевич Семечкин». И эта фраза незадачливого Сашу погубила. За последним столом вскочил Георгий Аполлинарьевич, похожий в эту минуту на разгневанного адвоката, и, бросив ладонь вперёд, прокричал:

– Прилежный докладчик! Вы только что цитировали Гегеля, однако забыли упомянуть, что он – Георг Вильгельм Фридрих! Уж не в преддверии ли предстоящего зачёта по римскому праву это предпочтение?!

…Такое, конечно, не забывается. И хотя после памятного семинара Сашу Толоконникова кто-то и прозвал Георгием Фридрихом, но эта шутка не прижилась: уж очень жалкая