Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

получилась ухмылка после очередного подзатыльника. Но нет худа без добра: расхожие понятия о разумных границах общения уже не казались нам непререкаемыми, как те Законы двенадцати таблиц. Совсем другую точку зрения – как справедливо заметил Саша Толоконников – имел профессор Семечкин… (Вот зачем обязательно упоминать слово «профессор»? Достаточно сказать просто: Семечкин, а кто он такой – и так известно!) И ещё: боязнь предстоящего зачёта по римскому праву сплотила весь курс. Родилась взаимная поддержка. Так, перед трудным семинаром мы честно признавались друг другу, кто подготовлен лучше, и тот, кто мог ответить запросто, не отсиживался, а настойчиво тянул руку. Мы стали сдруживаться. Георгий Аполлинарьевич дал урок и на эту тему.

В университетской столовой преподаватели и студенты обедали вместе. Многие студенты, вставая в очередь, обычно брали по два-три подноса – в расчёте на опоздавших товарищей. И вот что случилось с Валерием Горшковым, которого за высокий рост мило звали Степаном. Степан взял два подноса и для удобства положил один на другой. А за ним в очереди оказался Семечкин. И что же? Очередь двигается, столы раздачи блюд уже миновали, уже приближается касса – а Степан всё не решается вытащить второй поднос. И этим увеличить очередь, и товарищ стесняется подойти и встать перед Семечкиным. Так что у кассы Степан был только с одним обедом, он уже стал было расплачиваться… но тут за своей длинной спиной услышал знакомый голос:

– Молодой человек, вы беспокоитесь о моём скорейшем кормлении, а ваш друг вынужден будет выстоять очередь заново!

Значит, Георгий Аполлинарьевич углядел-таки, что подносов у Степана два. Делать нечего – Степан кивнул товарищу.

И вот наступила сессия.

Не забыть бы ещё сказать, что Семечкин, при всей своей взыскательности и при таком горячем характере, не требовал от студентов какого-то особенного чувства к римскому праву – предмету, который многие из нас называли ископаемым и затхлым. Он, всего вернее, даже и слышал такие суждения. Ведь по университетским коридорам от студентов многое можно услышать – многим преподавателям это пошло бы даже на пользу. Георгий Аполлинарьевич с тактичным молчанием проходил мимо стаек студентов, которые честили почём зря и его предмет, и его самого. Только однажды он не промолчал – и то не по своей воле.

Это было как раз в день зачёта. Мы толкались, как водится, у дверей кабинета, где ждало нас испытание, и с боязливым весельем обсуждали предстоящую судьбу – кто во что горазд. Так, Светлана Белкина, подняв глаза и обращаясь скорее к небу, чем к однокурсникам, говорила патетически: «О Мраморное Сердце! Что вы взираете на меня с таким видом, будто я что-то знаю!» – она, должно быть, репетировала свой ответ. А Мраморное Сердце и действительно в этот момент на неё взирал: Георгий Аполлинарьевич стоял рядом. Вмиг все расступились. Тишина. Георгий Аполлинарьевич негромким голосом – и даже без всякого жеста – напомнил нам юридическую формулу из римского права, касающуюся женщин:

– Вследствие присущего им от природы легкомыслия…

И зашёл в кабинет.

Итак, зачёт ещё и не начался, а судьба Белкиной была уже решена. Последовали слёзы, падение очков…

Мраморное Сердце – такое имя присвоили студенты Георгию Аполлинарьевичу. Правда, сначала, после первых же лекций, его нарекли – по известным причинам – Каменное Сердце. А потом, под влиянием древнеримской культуры, прозвище было облагорожено.

И вот дверь на мгновение открылась:

– Предлагаю заходить.

Но мы отпрянули к окну. Заходить никто не хотел, хотя ещё пять минут назад все даже боролись за право сдавать зачёт первым. Тут, как известно, тоже есть свои строгие неписаные законы. Сдающие согласованно разделяются на две группы: в одной – те, кто подготовлен хорошо, в другой – те, кто подготовлен плохо или вообще не подготовлен. Задача в том, чтобы с самого начала не испортить экзаменатору настроение, и в этом выгода и тех и других. Это, так сказать, общая очерёдность сдачи. А ещё есть индивидуальная: ведь опасность того, что предыдущий испортит экзаменатору настроение, остаётся, а кроме того, если первый – значит смелый, значит уверенный в своих знаниях. В таком каре мы и условились штурмовать римское право. Светлана же Белкина спутала наши ряды: чего ждать от Семечкина post factum – после случившегося у двери кабинета!

Прошло несколько минут. Все были в замешательстве. Сейчас Георгий Аполлинарьевич ещё раз откроет дверь – и уж на кого покажет его неумолимая ладонь… Неожиданно вызвалась сама Белкина; может быть, она чувствовала себя виноватой перед всеми, может быть – от отчаяния. Все, разумеется, одобрили её решимость. Но заходить надо было сразу по пять человек. Ещё согласился Степан: видно, настроение Белкиной увлекло его. Да и в его отношениях с Семечкиным имел место казус… И тут я понял: надо и мне! Вся группа опять сплотилась. Сашу Толоконникова уговаривать не пришлось, а Илья Лобачёв просто не мог не пойти: в эту минуту на него смотрела вся наша группа, так или иначе – нам пятерым терять было нечего: ценой своего провала мы могли по крайней мере отдалить решение судьбы остальных. И мы, опережая друг друга и толкаясь, вошли в кабинет.

Кабинет имел вид торжественный и строгий: пять столов в одну линию, перед ним – ещё один, а за ним – Семечкин. На его столе широкой лентой, как сдвинутая колода карт, лежали билеты. Мы пятеро сгрудились в двух шагах.

Георгий Аполлинарьевич, положив на билеты ладонь-меч, сказал:

– Поскольку начавшаяся сессия для вас первая и в ваших зачётках ещё нет никаких оценок, могущих создать у меня, экзаменатора, предвзятое к вам отношение, есть смысл сразу положить зачётки на стол.

Мы не стали оспаривать, есть ли в этом смысл.

– Предлагаю брать билеты.

С этим получилась задержка. Что ни говори – первая сессия, первый зачёт, первый билет… Нас только и хватило, чтобы зайти решительно – а тут мы опять почувствовали взаимную отчуждённость. Ближе всех к столу, однако, был я, и взгляды четырёх однокурсников подталкивали меня в спину. И вдруг мне стало легко и радостно. Будто на середине страшного сна спохватился: да я же всего-навсего сплю! Ну что такое, в конце концов, диплом!.. Я азартно шагнул к столу.

Георгий Аполлинарьевич убрал с билетов ладонь.

И тут случилось нечто странное: своей рукой я в точности повторил движение руки Семечкина! Моя ладонь так же выпрямилась, пальцы так же сжались… Боже, что я делаю!.. Но я уже не мог собою управлять.

– Георгий Аполлинарьевич, – заговорил я, вызывающе откровенно пародируя голос Семечкина и его движения, –